НОВОСТИ УКРАИНСКОЙ ПСИХИАТРИИ
Более 1000 полнотекстовых научных публикаций
Клиническая психиатрияНаркологияПсихофармакотерапияПсихотерапияСексологияСудебная психиатрияДетская психиатрияМедицинская психология

Книги »  «Він любив Вас, люди!». Доля лікаря Казимира Дубровського: Нарис, спогади, документи, творчість »
Упорядник О. Іщук

СУЕТА СУЕТ

* Публикуется по изданию:
«Він любив Вас, люди!». Доля лікаря Казимира Дубровського: Нарис, спогади, документи, творчість / Упорядник О. Іщук. — Сарни, 2015. — 140 с.

После поверки, с последним ударом в обрубок рельса, в жизни исправительного лагеря сразу же наступает густая тишина. Здесь нет места постепенному угасанию трудового дня или задушевным беседам, способным разгладить усталую смятую душу. Невидимо, но ощутимо, бесплодно, уходит в прошлое ещё один скорбный день. А сколько предстоит ещё впереди?

В лазаретной зоне строительных лагерей Котлас–Воркута, в кабине доктора-ординатора этого лазарета, над топчаном висело математическое устройство, подобное счётной логарифмической линейке. Нужно было лишь перевести подвижные стрелки таблицы и ответ готов:

Нужно пробыть в заключении Осталось
3650 дней = 10 лет
87 000 часов = 10 лет
5 220 000 минут = 10 лет
3560 дней
85 440 часов
5 108 400 минут

Вот и сейчас, по установленному правилу, автор этого устройства, Адам Маркович Рутковский, после отбоя перевёл стрелки. Высокий, широкоплечий, видимо, сильный в прошлом, он выглядел бы моложе своих сорока пяти лет, если бы не предельное исхудание и очки в старой изношенной оправе, оставшиеся в наследство от какого-то умершего человека. С глубокой горечью, глядя на эту таблицу, доктор подсчитал, что на допросы «следствия», на пребывание в тюрьмах, камерах-одиночках и этапах уже растрачено семьсот пятьдесят дней. Они не входят в зачёт срока наказания, и только ещё девяносто два дня в лагерях.

Как необычно долго тянулся сегодня этот туманно-жёлтый осенний день. Неделю тому назад, по статейным признакам, с электростанции сняли заведующего, кандидата технических наук, инженера. Поставили какого-то бандита, назвавшегося инженером-электриком. Он уже успел снять и сбыть некоторые детали с двигателя. Лампочки горят в полнакала, мигают, лишая возможности заняться историями болезни.

Оглядев свою кабину, напоминавшую чулан, где нет ни обрывка газеты, ни книги, ни одного предмета современной культуры, кроме назойливо мигающей лампочки, доктор вспомнил свой кабинет в ленинградской квартире, его изящный комфорт, энциклопедии, справочники, редкие книги…

— Только бы выжить, — думал доктор, — не в смысле биологического страха перед смертью, а именно теперь, когда с жизни сошла лакировка, фальшь, когда всё переоценено по-новому. Этапы, пять дней в барже — ведь это подлинный философский факультет жизненной правды. Только бы выжить! Умереть сейчас — это значит оставить сомнения даже у тех, кто считался друзьями. А кто его знает, может быть он действительно был шпион, ведь зря бы не взяли, ведь меня-то не тронули… Только бы выжить!

Рутковский взглянул в осколок зеркала, увидел хорошо выбритое лицо, резкие складки, а кое-где уже и морщины, большие серые глаза, глядевшие грустно, но с внутренней волевой силой, седину на висках. Но сейчас этот обзор не был косметическим, это был смотр главнокомандующего перед наступлением. Не только выжить, но и сохранить рассудок, уберечься от этой ужасной пеллагры, которая, прежде чем убить, похищает интеллект. Пищи явно не хватит. Правда, повара давно уже предлагают и охотно давали бы в нужном количестве всё, что имеется на кухне, но для этого нужно было ещё отнять от тех безымянных и обречённых, которые несут на себе иронически-презрительную кличку «доходяг».

— Нет, в борьбе за жизнь мы пойдём не этим путём, — решительно подумал доктор.

Растопив железную печурку, он выпил чаю с хлебом и, не раздеваясь, накрылся шубой и лёг на топчан. Но когда же, наконец, наступит просвет и разрежение этого невыносимого душевного напряжения?

***

Ночью доктора разбудил старший санитар и доложил о том, что в лазарет прибыл огромный этап. Из разговоров с прибывшими санитар понял, что где-то возле Ухты свернули лазарет и передали этому лазарету. При отсутствии радио, книг и даже газет, прибытие свежих лиц в зону — это волнующее событие. Сейчас, по-видимому, вызовут и доктора Рутковского, но прошло, вероятно, более получаса. Никто доктора не тревожил, и он уснул. Проснулся он от громких голосов. Это был комендант, а с ним группа незнакомых людей.

— Что им нужно? — тревожно подумал Рутковский, — наверное, очередной обыск.

— Ставь сюда, — приказал комендант человеку, который втащил в кабину топчан, а затем чемодан и ящик.

Было ясно, что кого-то вселяли в кабину доктора. Рутковский почувствовал глубокую досаду при мысли, что он лишался последней возможности хотя бы по ночам оставаться с самим собою. Не желая показывать своего недовольства, он делал вид, что спит.

— Пельтевский, ещё одного места нет, — властным голосом отдал распоряжение прибывший, — где чемодан с книгами?

Рутковского удивили и повелительный тон, и некоторая самоуверенная бесцеремонность человека, отдававшего эти приказания.

— Неужели это заключённый, — думал доктор, — может быть, он воображает, что он на вокзале в Москве и садится в вагон «голубой стрелы»? А потом упоминание о чемодане книг. Уже пошёл третий год, как Рутковский в последний раз держал в руках книгу. Правда, недавно был в лазарете рецептурный справочник, но уголовники украли и искурили его. Но чемодан книг — это уже окно в большой мир.

— Ну, кажется, теперь всё! Ставь топчан, стели постель и пусть Дед приготовит мне ужин. Да пойди распорядись, там где-то у нас были лампы. При этом свете совершенно невозможно читать. Заодно накрой чем-нибудь белым стол и позови здешнего старшего санитара.

— Вот как надо уметь жить даже в тюрьме — подумал Рутковский, и ему стало неловко, что сейчас придётся знакомиться с этим, по-видимому, волевым человеком, умеющим жить, который имеет все основания думать, что здесь живёт опустившийся неряха.

Открыв глаза, он продолжал лежать, наблюдая за уверенными и точными действиями прибывших. В это время в кабину вошёл старший санитар:

— Старший санитар корпуса № 5 явился по Вашему приказанию.

— Как Вас зовут? — спросил прибывший.

— Толочко Василий, статья 58, пункт 10, срок десять лет.

— Что же Вы, Толочко, плохо ухаживаете за Вашим доктором? Где дневальный? Где дрова?

В это время в кабину вошёл человек, вносивший ранее вещи, он нёс в руках зажжённую лампу под бумажным абажуром и простыню, которую он постлал на стол. В кабине стало сразу по-домашнему уютно, светло. Дольше представляться спящим было бы нелепо. Рутковский встал, приглаживая волосы, надел очки. Перед ним стоял очень высокий плотный мужчина с крупными чертами лица и тяжёлой нижней челюстью. Густая шевелюра с проседью и характерные складки на лице позволяли дать ему лет сорок. Он уже снял бушлат и остался в форменной гимнастёрке с белым воротничком. Сняв очки, он с приветливой улыбкой протянул руку Рутковскому.

— Прошу извинить за вторжение, коллега, в этом я неповинен, а вот в том, что мы шумели, помешали Вам отдыхать, это уже моя вина. Но простите, я забыл представиться: Хлебников Сергей Александрович, бывший главный врач ныне ликвидированного Ижемского лазарета «КР», статья 58, пп. 9–10–11, срок 10 лет. Вы, очевидно, меня не помните, Вы тогда прибыли с баржей в тяжёлом состоянии. Я Вас тогда принимал и направил сюда в лазарет. Теперь я с удовольствием вижу, что Вы уже начали поправляться.

В это время вошёл старший санитар с дровами, быстро затопил печурку. Пельтевский внёс на фанерном подносе чайник и эмалированную кружку.

— Садитесь, коллега. Да как Вас величать-то?

— Рутковский Адам Маркович!

— Николай, ты как будто не знаешь, что нужно запарить чай по-нашему, а потом, вместо этой дряни, подай стаканы, чайные ложечки. Я, коллега, очень люблю чай крепко и умело заваренный, люблю не спеша пить его из тонкого стакана…

Рутковский с удивлением наблюдал, как его аскетическая кабина лагерного сурового тюремного стиля преобразилась за какие-нибудь полчаса. Белая скатерть, хорошая светлая лампа под бумажным абажуром и тёмно-золотистый ароматный напиток в стаканах — всё это за последние два с половиной года было забыто и сейчас казалось сном. Хлебников положил на стол пачку тонковолокнистого табака, папиросную бумагу и распорядился:

— Николай, иди отдыхать и поторопи Деда с ужином, скажи ему, что у меня сегодня дорогой гость.

Когда Пельтевский вышел, Хлебников продолжал:

— Я удивляюсь тому, что Вы живёте в такой тюремной обстановке. К чему это интеллигентское самоотречение? Что это, форма протеста? Впрочем, Вы в лагерях ещё новичок, да и от Ваших одиночек и допросов Вы ещё не опомнились. Но уже пора… жизнь неумолимо и равнодушно проходит мимо, и нам с Вами особенно следует осознать, прочувствовать каждый момент существования. Сорок пять лет. Это же пора творческого взлета. Я Ваши работы читал ещё десять лет тому назад. Да и мои исследования, конечно, Вам известны. Но я в своих скитаниях вынужден был менять фамилии и публиковал всё под псевдонимами.

В это время в дверь кабины кто-то мягко постучал.

— Войдите, — сказал Сергей Александрович, а потом, спохватившись, сказал:

— Вы извините, Адам Маркович, я совсем обнаглел и распоряжаюсь здесь как хозяин, да ведь сейчас Вы и в самом деле мой гость. А… это Вы, мой дорогой! Входите, входите, ставьте это сюда.

В кабину вошёл пожилой человек среднего роста, который удивил доктора Рутковского тем, что он имел густую окладистую бороду с большой проседью. Это было для лагеря необычной вольностью. Вошедший держал в руках три эмалированных миски, накрытых фанерными кружками, поставленных одна на другую.

— Вот маслице, — сказал старик каким-то ласковым голосом, улыбаясь при этом умно и тепло, при этом снимая деревянную крышку с одной миски, в которой лежал кусочек сливочного масла, — а это тресочка, — продолжал, открывая другую, — а здесь — простокваша.

— Кушайте на здоровье, — так же душевно произнёс старик.

— Знакомьтесь, Геронтий Иванович! А это доктор Фауст, «учёный монах» Адам Маркович Рутковский, хозяин этой кабины. Раздевайтесь, Геронтий Иванович, садитесь.

— Эка Вы тут накурили! — слегка покашливая, с мягкой ласкающей улыбкой, проговорил старик, — и начал раздеваться. Он снял фуражку — старинный суконный картуз, а затем бушлат. И как все в этот необычный вечер, старик оказался в жилетке, из-под которой была выпущена косоворотка. Какие-то полосатые штаны, вроде домотканых, были заправлены в сапоги «бутылками». Наш партнёр всем своим видом напоминал деревенского кулака или мелкого лавочника, как их принято было тогда изображать в карикатурах.

— Вот только хлеба у нас маловато — сказал Сергей Александрович, — ну, чем богаты, угощайтесь, коллега. А может быть и Вы, Геронтий Иванович, чайку выпьете. Да я всё забываю, что Вам бесполезно предлагать. Ну, тогда садитесь, посидите с нами. Вы так «вкусно» умеете слушать.

— Адам Маркович, не стесняйтесь, кушайте, я рыбу есть не буду, а потом мы приступим к чаепитию. Я ещё с детства приучен ценить чай. Бывало, на Волге поедем с отцом, он был капитан дальнего плавания, страстный рыболов, оригинал, типа умнейших чудаков. Так вот, ночью закусим таранкой с хлебом, а потом крепчайший чай с дымком. Да! Всё это было когда-то. Надвигается старость. Жизнь распылена по тюрьмам. Вы, наверное, ещё не знаете, Адам Маркович, я назначен к Вам в лазарет главным врачом. Завтра мы здесь сделаем значительное переливание крови, а кой-кому и ещё одну менее эстетичную операцию. Ну, к примеру, разве Вы, учёный, должны так жить, хотя бы и в лагерях. Про меня говорят: Хлебников всюду весь свой «хвост тянет», а как же иначе, когда люди проверены, сработались, произошёл естественный отбор? Вот, например, Геронтий Иванович, ведь он лучший хвоевар, дрожжевар, квасовар в нашем лагере. Правда, мне пришлось много повоевать из-за его бороды, но мы победили, и борода, и её хозяин на своих местах. Не правда ли, мой дорогой? — спросил доктор Хлебников, ласково обнимая старика, который молча утвердительно, едва заметно, покачивал головой. Но внезапно он сильно закашлялся от густого табачного дыма, встал, пожелав спокойной ночи, и ушёл. Когда он вышел, Хлебников помолчал некоторое время, а затем, усмехаясь, спросил Рутковского, показав головой на дверь:

— Как Вы думаете, кто это?

— Мне кажется, да я в этом уверен, что это какой-либо мелкий деревенский лавочник…

— Нет, дорогой мой, это — персона: старообрядческий архиепископ, самый высокий чин, ГЛАВА единоверческой церкви России. Ему уже семьдесят два года. Он уже скоро закончит свой десятилетний срок. Мне единовер подарил книгу, где Его святейшество архиепископ Геронтий изображён в торжественном облачении, в митре, панагии, с жезлом и огромной свитой духовенства. Единоверцы его не забывают, он регулярно получает посылки, деньги и ни в чём абсолютно не испытывает нужды.

Он очень любознательный, умный и по-своему интересный человек, но, к сожалению, малообразованный. Это преданнейший раб и слуга своего Бога, который повелел ему сейчас на десять лет принять мученический венец, который он несёт безропотно и радостно. Ортодокс и талмудист, он в то же самое время совмещает в себе черты протопопа Аввакума и кардинала Борджиа.

***

Назначение доктора Хлебникова, несомненно, талантливого администратора, главным врачом, выдвинуло лазарет на реке Айюва из ряда других лечебных учреждений северного лагеря. Улучшился быт врачей. На должность старших санитаров были подобраны трудолюбивые, жизнерадостные, дисциплинированные работники. Хлебников — потомок четырёх поколений, представители которых оставили видный след в русской национальной культуре, имел особое свойство безошибочно ощущать в человеке его истинные склонности и возможности. Не опекая, не навязывая, он предоставил доктору Рутковскому возможность внедрить в практику ряд его предложений по практической витаминологии, редактировал его статьи по проблеме перезимовавшего зерна и, для того, чтобы освободить от некоторых нагрузок, частично принял на себя работы по участию в бесконечных комиссиях по определению трудоспособности.

В свою очередь, Рутковский быстро проявил свои способности в организации научно-практических работ. Вокруг его начинаний стали группироваться учёные силы. Сибиряк, учёный-ботаник предложил по-новому готовить хвойный противоцинготный напиток. Рутковский вместе с ботаником организовал широкое использование колоссальных зарослей кипрея — иван-чая, из которого готовились салаты, борщи и другие виды дополнительного лечебного питания. В дрожжевом рационе была использована культура чайного гриба, а в хлебопечении — турнепс. Вся кровь с мест убоя животных поступала в распоряжение лазарета. Смертность от пеллагры резко начала снижаться.

В это же время Рутковский, выполняя задание в тайге, на вершине холма нашёл древний памятник народов Коми, огромный жертвенник. Подав необычного вида рапорт с собственноручными рисунками, доктор обратил на себя особое внимание. Приехавшие из Сыктывкара научные работники подтвердили историческую ценность этой находки.

В это же время были начаты работы по изучению причин возникновения пеллагры и составление атласа медицинских рисунков, отображающих этапы развития малоизвестной до этого алиментарной дистрофии.

В таком нарастающем бурном темпе развёртывалась научная жизнь за колючей проволокой, на крошечном кусочке ещё недавно девственной земли.

Незаметно прошло два года с момента слияния лазаретов. Уже шесть месяцев идёт невиданная по масштабам война. Беженцы, голод на разорённых территориях, блокада Ленинграда вызвали массовое развитие алиментарной дистрофии. Поэтому работы доктора Рутковского в кругу учёных Москвы получили особую оценку.

Вскоре из Главного управления лагерями пришло указание организовать на базе лазарета научно-исследовательскую лабораторию по изучению авитаминозов, со значительным штатом сотрудников. Руководство лабораторией было поручено доктору Рутковскому, который уже давно забыл свою математическую «машину времени» и перестал отсчитывать минуты грядущего.

***

Весной тяжёлый токсический грипп, перенесённый доктором Рутковским, осложнился бронхопневмонией вялого, «ползучего» течения. Уже третью неделю он находится в постели. Как любил доктор теперь свою кабину, которая содержалась в безупречном порядке, в которой имелись все условия для работы и отдыха. На книжной полке стояли руководства, справочники и медицинские журналы. Возле окна, в большом аквариуме, среди зелени резвились мелкие жизнерадостные рыбки, в противоположном углу стояла большая деревянная клетка, передняя стенкой которой была откинута. Огромный ручной ворон Яшка деловито и умно следил то одним, то другим глазом за каждым движением своего хозяина. На стенах кабины висело много высокохудожественных рисунков, диаграмм и гербарных образцов витаминоносителей. Под ними на уровне стола, по длине всей стены тянулась полка, на которой были разложены образцы ископаемых окаменелостей и ценных минеральных пород, собранных по осыпям реки Айюва. Большой рабочий стол был покрыт белой медицинской клеёнкой. Настольная лампа и занавески на окне дополняли скромную деловую обстановку, так непохожую на тюрьму.

В этой комнате по приглашению Рутковского часто собирались научные работники лазарета, из выздоравливающих. Выдающиеся представители большой науки, журналисты, художники, иногда приглашали работающего в лазарете, известного всей стране виртуоза-гитариста. Никогда не приходилось слушателям испытывать такую завораживающую силу музыки, как в эти минуты. Даже не верилось, что гитара так может звучать. Утраченная свобода, покинутая семья, незабываемое оскорбление, нанесённое подозрительными маньяками, в эти минуты ощущались со всей остротой. Никто не стыдился слёз, которые проступали в такие минуты. И в то же самое время каждый чувствовал, что он не одинок. Понятие «дружба» здесь приобретало особое звучание.

На этих симпозиумах непременным участником бывал и Геронтий Иванович. Его острая, ненасытная любознательность, с которой он слушал интересных людей, бывших дипломатов, крупных профессоров, художников, по-видимому, открывала перед ним Человека с новой для него стороны. Чувствовалось, что он страдает от недостаточности своего образования. Несмотря на его возраст, он, по секрету от всех, просил доктора обучить его латинскому алфавиту и достать древнееврейскую азбуку. Скоро он заучил много ходячих латинских поговорок и изречений.

Геронтий Иванович в течение болезни доктора регулярно его навещал. Будучи совершенно разными по своим воззрениям, они очень подружились. Доктор видел в нём волевого, любознательного человека с большим природным умом. Геронтий Иванович, видимо, впервые увидел, что все основные христианские добродетели, да ещё освобождённые от рабских черт, могут быть присущи атеисту, «табашнику» и «скоблену рылу».

— Вот я Вам молочка принёс, да и хлебушко прихватил, кушайте и поправляйтесь во имя Отца и Сына, — говорил он.

— Благодарю Вас, Геронтий Иванович, только Вы напрасно беспокоитесь. У меня всё необходимое есть. К тому же я прекрасно знаю, что Вам это само не даётся, а приходится нарушать VII заповедь, а это ведь смертный грех.

— Для христианина любовь к ближнему — основной закон. Божественная воля повелевает нам любить друг друга.

— Нет, Геронтий Иванович, Вы на меня не обижайтесь, но Ваша догматическая любовь к человеку — холодная любовь. Она — корыстна. На неё вам, добропорядочным христианам, всё время начисляются проценты. Евангельская любовь имеет, в конце концов, дальний прицел. Её задача — обеспечить себе тёпленькое местечко в раю. В тот час, когда, спасая свои головы, меня ложно предали глубоко верующие люди, обвинили в шпионаже, а всю мою жизнь в научном подвиге представили как деятельность, враждебную людям, я отрёкся от всех богов и продал свою душу «князю тьмы».

Моя мечта — работать, работать на пользу человека, расширяя его власть над природой. Вот где безграничное поле для истинного подвига. Только таким путём можно создать истинный рай, только здесь, на земле, а не где-то в небесах, как сулит вам туманными обещаниями ваш Бог. И если нужно было б умереть, я хотел бы смерти мгновенной, во имя осуществления мечты…

— Нет, я не хотел бы умереть по-собачьи. И как милости прошу у Бога, прежде чем я предстану на его суд, чтобы он дал бы мне долгую, тяжёлую болезнь. Пострадать, покаяться, искупить грехи, и только тогда умереть истинным христианином.

— Мы и сейчас находимся на двух непримиримых позициях, дорогой Геронтий Иванович. В тюрьме во всех перенесённых муках, голоде и заушениях вы принимаете мученичество как подвиг во имя Бога. Вам каждая секунда засчитывается вдвойне: на земле укорачивается срок, а на небесах всё шире приоткрываются райские врата. А мы, безбожники, имеем всего на всего одну коротенькую земную жизнёнку, мы страдаем плечо в плечо с Вами, но без какой-либо компенсации на «том свете». Мы ощущаем, как уходят силы и время. Но, к сожалению, наши высокогуманные творческие идеи никому не нужны, а мы признаны социально опасными. И вот сознание, что ты со всем своим духовным богатством никому не нужен, вот это сознание и есть истинный ад, а не ваше наивное пекло, которым вы стращаете старух.

— Я молюсь каждое утро, чтобы господь простил Вам Ваши дерзкие и грешные слова. Может быть, Вы устали, Адам Маркович? Я, кажется, даже не спросил, как Вы себя чувствуете. Лучше, ну и слава богу. Тогда я ещё немного посижу. Я позволю себе обратиться к Вам с одной просьбой, — сказал Геронтий Иванович, помолчав немного. — Мне придётся начать несколько издалека. Когда в России нас собирали в этап, то всех сгоняли в пересыльную тюрьму, размещённую в бывшем Саровском монастыре. Всюду было так переполнено арестантами, что нас загнали в главный собор, в котором было так же холодно, как и на дворе. Стояли крещенские морозы. Чтобы не погибнуть, арестованные разломали на топливо иконостасы, иконы, престол. Всё, что могло гореть, сжигали. В ту ночь собор представлял бивуак или цыганский табор. На каменном полу повсюду были разложены костры, вокруг которых сидели, стояли замерзавшие люди. Богохульствуя и проклиная, они дрались из-за каждого куска дерева. Костёр, к которому я подсел, был сложен из кипарисовой древесины святого престола. Я про себя молился угоднику Серафиму Саровскому, который когда-то предстоял у этого престола. Одну маленькую дощечку от святого престола я утаил. Через несколько лет, уже в лагере, за пайку хлеба мне сделали из неё вот это, — и он вынул из-за пазухи какой-то предмет, завёрнутый в чистый платок. Это был восьмиконечный старообрядческий наперсный крест. — Кроме этой святыни у меня есть ещё одна драгоценность: вот этот бронзовый складенец византийской работы. Вы так хорошо рисуете, Адам Маркович. Нарисуйте мне на этой святыне Распятого с этого складенца. Это будет втройне памятная для меня святыня. Я оставляю Вам это. Берегите только от урок и от охраны.

Фигура Христа и крест небесно-голубого цвета казались вырезанными из одного куска дерева. Доктор был доволен своей работой. Этим он хотел отблагодарить Геронтия Ивановича за его заботу и внимание. При первой же встрече он сердечно преподнёс свою работу. Но против ожидания старик насупился, потеряв своё обаяние. Широко перекрестившись, он сплюнул и отодвинул крест в сторону:

— Прости господи мои прегрешения, но это же не Христос. Сын божий имеет два локончика на левое плечико и три на правое. Посмотрите внимательно на древнее его изображение. С этими словами он встал и, не оглядываясь, вышел.

Рутковский впервые в его голосе и во всём его облике почувствовал человека, привыкшего повелевать, и лишь как обет послушания и подвижничества принявшего на себя облик глубокого смирения и любви.

***

Наступил 1942 год. Город Ленина — блокирован. Немецкие дивизии под Москвой. Советское правительство обратилось к народу с проникновенным призывом. Новодевичий монастырь столицы вновь заговорил древними колоколами. Открылась духовная Академия, семинария. Верующими начата подготовка к избранию патриарха всея Руси. Уже намечена и кандидатура — доктора богословия Алексия.

Много событий произошло за эти годы и в далёком Северном лагере. По ходатайству старообрядцев освободили Геронтия Ивановича. С готовым паспортом и московской пропиской из столицы приехали два высоких уполномоченных представителя. Они торжественно и демонстративно переоблачили Геронтия Ивановича в духовные одежды, надели наперсный крест, шубу на хорьках с бобровым воротником, такую же шапку и даже вручили ему пастырский посох, отделанный серебром и золотом. Как архиепископу Московскому и всея Руси, Его Преосвященству уже была подготовлена резиденция при Рогожском кладбище — этом Ватикане единоверческого старообрядчества.

Геронтий Иванович принял всё это как соизволение божье и довольно сухо расстался со всеми.

Вскоре за капитальные научные работы, имевшие значение для того времени, досрочно освободили и доктора Рутковского. Но это «освобождение» ничем не походило на то, как был освобождён Геронтий Иванович. Оно не давало доктору права выехать с Севера до окончания войны. Да и в дальнейшем оно запрещало проживание в крупных населённых пунктах. Это лишало Рутковского какой-либо возможности заниматься большой наукой. Но неожиданно в конце 1942 года доктора вызвали в Москву. Как потом выяснилось, это было связано с тем, что Санитарное управление Красной Армии дало высокую оценку работам Рутковского, указав на их оборонную значимость. Учёный медицинский совет и Президиум Академии медицинских наук договорились о предоставлении Рутковскому места старшего научного сотрудника в одном из академических институтов. По просьбе Президиума Академии Министерство внутренних дел обещало выдать полноценный паспорт.

Но вдруг эта полоса удач приостановилась. Готовая документация, без которой невозможно выехать, уже около недели лежит, неподписанная министром. Командировочное удостоверение просрочено. Последний талон на хлеб отрезан неделю тому назад. Дорогие меховые рукавицы ушли за пятьдесят рублей, в обмен за четыреста граммов хлеба, и сегодня идут вторые сутки, как Рутковский ничего не ел. Почти беспрерывным курением крепкой махорки удавалось подавлять голодные спазмы желудка. Наконец, только сегодня к девяти часам вечера министр принял доктора, и нужная документация была оформлена. Но, выйдя в коридор, доктор внезапно почувствовал необычайную слабость, головокружение, пальцы на руках побелели. Оттого, что ковровая дорожка заглушала шаги, а усталость сменилась необычайной лёгкостью, Рутковскому показалось, что он не идёт, а плывёт в направлении ближайшего дивана. И только тогда, когда он грузно опустился на него, доктор понял, что это предобморочное состояние, вызванное голодом, куреньем и общим перенапряжением в течение целого дня. Несколько кусков сахара сейчас могли бы снять это состояние. И вдруг, по ассоциации, Рутковский вспомнил, что у него в кармане телогрейки имеется коробка с ампулами медузомицетина, которые доктор взял для демонстрации министру. Каждая из шести ампул содержала пятьдесят миллилитров глюкозного раствора препарата. Доктор сразу же выпил содержимое четырёх ампул. Наступило лёгкое опьянение, а вскоре и отчётливый подъём сил.

— Сейчас нужно решать, — думал доктор, — наступает ночь. Что же предпринять дальше? Все знакомые в той или иной форме приняли участие и оказали поддержку в его трудностях. Доктор прекрасно замечал, с какой душевной тревогой его, со шпионскими статьями, в военное время оставляют ночевать. Теперь же, когда документы просрочены — это невозможно. Вчера в семье товарища по медицинской академии его вечерний приход послужил причиной острого конфликта:

— Пойми, Толя, ведь у тебя семья, ребёнок, чуть не каждую ночь обходы. Пусть уходит, — слышал Рутковский её тревожно плачущий голос из соседней комнаты и его ответный ультиматум:

— Если он уйдёт, я тоже не буду ночевать дома.

Но доктор, посидев ещё немного, заверил хозяев, что ему ещё нужно выполнить одно поручение, там же он останется ночевать. Единственно, где сейчас можно было бы наверняка получить тёплый угол, чай, верный кусок хлеба и нужную поддержку, это — навестить Геронтия Ивановича. Но доктору было известно лишь, что он живёт где-то за Рогожской заставой, возле кладбища.

Этот район Москвы был доктору незнаком, а сейчас, в полузатенённом городе, всё это представлялось очень сложным, тем более что нужно было скрываться от патрулировавших солдат.

Подкрепившись содержанием ещё двух ампул, доктор часа через полтора добрался до заставы. Одноэтажные домики, плотно закрытые ставни, высокие глухие заборы и разноголосый хор встревоженных собак напоминали большое, богатое село на тракте. Переходя от одного дома к другому, доктор настойчиво стучал в ставни, но никто не отзывался. Только в одном месте из калитки вышел старик в одном белье, в валенках, в шубе, накинутой на голову, и показал, как нужно добираться до кладбища.

— Там, около склада живёт отец Геронтий, рукой подать. От часовни налево.

Доктор быстро пошёл к кладбищу, когда его тревожно окликнул глядевший ему вслед старик:

— Солдат, на кой тебе Владыка… ночью?

Прошло ещё не менее получаса, прежде чем Рутковский нашёл часовню. Проваливаясь в сугробы, он обошёл её и только тогда нашёл вход. Теперь доктору стало ясным, что он сбился с дороги и шёл по заснеженным тропинкам между какими-то служебными кладбищенскими зданиями. Окна часовни были освещены. Доктор громко постучал:

— Ну чего надо? — испуганно спросил гнусавый тенорок, не открывая двери.

— Скажите, пожалуйста, где здесь живёт отец Геронтий?

— А? Чего?… Не знаю никакого Геронтия, чего по ночи шатаешься? Ступай с Богом.

— Поди ты к чёрту со своим Богом! — не выдержал доктор, — вам хорошо жить за его хребтом. Здесь человек замерзает, а вы… Вот гранату бросить, тогда толком заговоришь.

За дверью всё стихло.

— Ну, так где живёт ваш архиепископ? У меня срочное дело.

— Идите из ворот кладбища до перекрёстка, направо будет двухэтажный дом, — с трусливой готовностью заговорил голосок, — Бог в помощь!

Действительно, вскоре на перекрёстке показался силуэт двухэтажного дома. Рутковский вошёл в подъезд и постучал в дверь одной из квартир первого этажа. Архиепископ Геронтий жил на втором этаже.

По ветхой деревянной лестнице, каждая ступенька которой издавала особый звук, доктор поднялся на второй этаж. От волнения в ожидании предстоящей встречи перехватывало дыхание, учащённо билось сердце. Но цель достигнута, всё позади.

Отдышавшись, доктор осторожно постучал. На стук никто не отвечал, хотя Рутковский чувствовал, что кто-то настороженно прислушивается по ту сторону двери. Он постучал ещё раз, но уже более энергично.

— Кто там? — приглушённо, тревожно спросил женский голос.

— Мне нужно видеть Геронтия Ивановича.

— Отец Геронтий сейчас никого не может принять. Зачем Вам нужен Его Преосвященство? Кто Вы? По какому делу? — не открывая двери, спрашивала женщина.

— Скажите Геронтию Ивановичу, что приехал доктор с Севера, доктор Рутковский, он сразу же примет меня.

На некоторое время всё стихло, а затем доктор вновь почувствовал, что кто-то настороженно стоит у двери.

— Откройте, мне нужно видеть Геронтия Ивановича, — уже настойчиво потребовал Рутковский, стуча в дверь. Я — доктор Адам Маркович, мы — старые друзья. Почему Вы ему не докладываете? Он будет очень недоволен.

— Уходите, гражданин, — сказал внушительно, на этот раз мужской голос, — уходите по хорошему, а то мы милицию вызовем, в окно кричать караул будем, Господи прости…

— Вы же христиане. Голодный измученный человек просит приюта, а вы гоните как собаку…

Но уже никто больше не отвечал. Рутковский сел на ступеньки лестницы, посидев немного, выпил содержимое остальных ампул, с досады разбил пустые стекляшки об стену, поднял воротник полушубка и приготовился вздремнуть, но ему показалось, что кто-то настороженно дышит по ту сторону двери. Он снова начал стучать. В это время с улицы послышался женский крик — «ратуйте!».

Когда доктор, не желая быть замешанным в какую либо историю, вышел на улицу, где-то хлопали калитки, лаяли собаки. В морозном воздухе отчётливо слышались голоса потревоженных людей.

Далеко на проспекте горел костёр комендантского пикета, откуда доктор был доставлен в ближайшее отделение в милиции. Там было много задержанных, но было тепло и можно было щедро одолжаться махоркой. В шесть часов утра всех задержанных отпустили, задержав лишь тех, чьи документы вызывали какие-либо сомнения. Как имевший просроченную лагерную командировку, доктор тоже оказался в числе задержанных. Только к десяти часам утра, после длительных переговоров с Санитарным управлением МВД, доктора освободили, с обязательством уехать сегодня же.

А сейчас нужно немедленно ехать на Тишинский рынок и продать телогрейку. По расчётам доктора, на дорогу необходимо захватить два килограмма хлеба, кусков шесть сахара и махорки. Сегодня паёк хлеба в четыреста граммов стоит 50 рублей, поэтому необходимо выручить не менее 300–400 рублей. Но всё это можно осуществить через два–три часа, а в получасе ходьбы отсюда живёт Геронтий Иванович, с кем ряд лет делили дружбу и хлеб-соль. Конечно, туда… и сразу большой чайник горячего, крепкого чаю с сахаром и хлеба, хлеба, хлеба до опьянения.

Перед домом, где жил Геронтий Иванович, стояло несколько автомашин. Подымаясь по музыкальным ступеням лестницы, наступая на хрустящие осколки ампул, Рутковский вспомнил прошедшую ночь, вспомнил, как жизнь подвергла серьёзному испытанию лагерную дружбу, которая, как и фронтовая, считается скреплённой навечно.

Дверь открыла пожилая черница, повязанная по-монашески, с лестовкой на руке. «Не она ли кричала ночью «караул», — подумал доктор, — и затем спросил:

— Геронтий Иванович дома?

Услышав знакомый по ночным событиям голос, она взглянула на доктора, а затем торжественно произнесла:

— Его Преосвященство принимают, — и, поклонившись в пояс, указала на большую вешалку, где среди меховых пальто висела шинель с погонами генерала.

Когда доктор снял полушубок, черница вновь с поклоном указала на большую дверь.

В большом зале, куда вошёл доктор, пол был устлан пушистыми коврами. Вдоль стен стояли гнутые венские кресла, в которых сидели, судя по их бородам и сюртукам и важному виду, влиятельные лица старообрядческой церкви и высшие представители духовенства. Большинство из них почтительно перешёптывались между собой. Все они, по-видимому, так же ожидали архиепископа.

В правом, красном углу стоял аналой и кресло с высокой спинкой, обитое фиолетовым бархатом. Возле кресла стояла скамеечка для ног. Весь угол представлял собою иконостас художественной резьбы, в котором стояли густо потемневшие от времени иконы. Перед каждой из них горела лампада различного цвета.

Доктор Рутковский только один был бритый. Несмотря на то, что он был в телогрейке, ватных штанах, а ноги были обуты в ватные чуни, ему казалось, что в зале холодно. Одну бы кружку горячего сладкого чаю, или хотя бы закурить. Но здесь всё пропахло ладаном, ханжеской святостью, делячеством и самодовольством сытых обеспеченных людей. Вряд ли кто-либо из присутствующих мог предположить, что этот высокий пожилой человек уже третьи сутки ничего не ел и сейчас испытывает тошнотворные спазмы в желудке и острую головную боль после тревожной бессонной ночи. Как приведение, бесшумно, из одной двери в другую всё время проплывала фигура юного служки в монашеской одежде, с курчавой бородкой и скуфейкой на голове.

Чтобы подавить тошноту, доктор начал переходить от одного окна к другому, но каждое из шести больших окон было добротно покрыто морозным узором.

В этом орнаменте, как это впервые заметил Рутковский, варьировало четыре мотива переплетающихся стилизованных листьев. В простенках вместо панно висели разрисованные под мрамор доски с библейскими изречениями, которые сейчас звучали оскорбительным вызовом. Эти «мудрые» размышления Экклезиаста, его призыв к уходу от живой борьбы, от творческих человеческих дерзаний, призыв к самосозерцанию и безграничному скептицизму, мог породить только пресыщенный восточный деспот древности:

— Я — Экклезиаст, был царём над Израилем, в Иерусалиме, — говорю — Суета Сует — всё Суета.

А как мучительно хочется есть! Доктор остановил молодого монаха и вновь спросил его:

— А Вы сказали отцу Геронтию, что приехал доктор с Севера?

— Да, я доложил Его Преосвященству о Вас, — так же шёпотом ответил послушник.

— Ну а он что?

— Они сейчас заняты государственным вопросом и велели Вам подождать.

Время тянулось медленно. Музыкальным перезвоном часы пробили двенадцать. Доктору показалось, что к запаху воска и ладана, к тошнотворно-приторному угару лампад примешался ещё запах постных щей с грибами. А Экклезиаст с каждого простенка лениво пресыщено вещает свою программу:

— Что пользы человеку от всех трудов его? Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться.

В это время из внутренних покоев раскрылись обе створки двери, и оттуда вышла большая группа людей, торжественно направлявшаяся в красный угол. Впереди шёл Геронтий, одетый в фиолетовую шёлковую рясу с клобуком на голове.

Длинная чёрная фата волочилась по коврам. На груди висел золотой наперсный крест. Путно расчёсанная борода рассыпалась по обе стороны груди. Геронтия церемонно поддерживали под локти два священника, по-видимому, не ниже епископского сана. Мальчик-служка нёс посох — символ пастырской власти. За этой группой шёл тучный генерал, несколько офицеров и большое количество священников. Все присутствующие в зале встали.

Много позже, анализируя всё происшедшее в этот момент, Рутковский понял, как это могло произойти. По-видимому, тормозная система мозга, истощённая голодом, отравленная никотином и бессонными ночами, оказалась не на высоте. Взглянув на Геронтия, доктор увидал в его глазах знакомую лукавую хитринку удовлетворённого честолюбия — «Вот мы какие на самом деле?».

Совершенно не думая о том, что своими действиями он грубо нарушает торжественный церемониал, Рутковский быстро подошёл к своему бывшему санитару.

— Геронтий Иванович, здравствуйте, дорогой.

Не останавливаясь, не подымая опущенных век, не замечая протянутой руки, архиепископ благословил доктора и протянул ему руку для поцелуя. Это ошеломило Рутковского, который только сейчас осознал всю ситуацию момента и нелепость этой взаимной оплошности, а вернее бестактности. Доктор сделал так же вид, что не замечает протянутой руки. Перекрестившись с низким поклоном перед иконами, архиепископ благословил присутствующих и широким жестом хозяина предложил всем сесть. Генералу поставили особое кресло слева от Геронтия.

Перекрестившись, архиепископ торжественно заговорил. Как непохож был этот властный голос на сладко-смиренный голосок лагерного Геронтия.

— Любезные члены нашего Совета, Братия во Христе, уважаемые наши гости — представители героического воинства славной Красной Армии, мы пригласили вас сегодня сюда для того, чтобы в ознаменование победы над врагом, под стенами древней русской столицы, передать воинам славной Красной Армии подарок: три миллиона рублей и наше благословение.

Произнеся эту цифру, архиепископ взглянул поверх очков в сторону Рутковского. Давно ли они делились последним куском хлеба, а сейчас подарок в три миллиона! Доктор невольно вспомнил чеховский рассказ «Тонкий и толстый» и решил не поддаваться внушающему воздействию всех этих неожиданных, но исторически обусловленных обстоятельств.

Закончив торжественное обращение, архиепископ взял из рук представительного человека в сюртуке бумагу и передал её генералу. От имени Главного командования Красной Армии генерал сердечно поблагодарил архиепископа и Совет за щедрый подарок.

После окончания торжественной части архиепископа так же церемонно увели во внутренние покои, а спустя полчаса молодой монах пригласил туда же и доктора.

Комната, в которой ему предложили подождать Геронтия Ивановича, представляла собою большой, скромно обставленный рабочий кабинет. На просторном письменном столе стоял телефон, лежали духовные календари, журналы «Родина» и «Русский Паломник» конца прошлого века; переплетённые по годам пухлые папки текущих дел. На широком диване лежало несколько томов Соловьёва.

Геронтий Иванович вошёл в кабинет совершенно бесшумно, через дверь, которую доктор раньше не замечал. Сейчас хозяин был одет в серенькую люстриновую рясу и почти под мышками подпоясан широким поясом, вышитым бисером. На голове была надета бархатная скуфейка.

Судя по его красному, вспотевшему лицу и блестевшим губам, отец Геронтий только что пообедал. Но, взволнованный неожиданным появлением хозяина, доктор, по-видимому, ничего этого не замечал. Он быстро встал с дивана.

— Ну, наконец-то, дорогой Геронтий Иванович. Вот Вы опять такой же, как и прежде. Здравствуйте.

Хозяин, со своей обычной улыбкой, подал руку доктору:

— Садитесь, садитесь, Адам Маркович. Вот какая приятная неожиданность. Вот и опять свиделись, слава тебе Христе Боже. Давно ли изволили прибыть? Что же Вы не навестили меня раньше-то? А то вот сегодня такой долготный день. Ну, как там живут все эти-то? А как Сергей Александрович?

— Я сегодня, Геронтий Иванович уже уезжаю опять туда. Вот и зашёл повидаться.

— Жаль-жаль, что всё это на ходу. Суета сует, Господи, твоя воля, — со вздохом произнёс Геронтий Иванович, — ну рассказывайте, как Ваши дела? Доктор рассказал подробно о своих научных успехах, вскользь коснулся своих трудностей, упомянув, что ему следовало бы уехать раньше, так как материальные ресурсы уже исчерпаны. Последние талоны хлебных карточек были использованы пять дней тому назад. Командировочные документы просрочены и сейчас, конечно, очень трудно.

Геронтий Иванович сидел на диване, задумчиво глядя куда-то вдаль, слегка покачивая головой, как в ту далёкую ночь их первого знакомства.

В это время за дверью раздался голос:

— Во имя Отца и Сына…

— Аминь, — ответил Геронтий.

В кабинет вошёл тот человек, в сюртуке, который там, в зале, передал архиепископу документы.

Разговор, который так и не приобрёл характера задушевной беседы, с приходом третьего лица стал просто разговором официального визита.

Геронтий Иванович представил вошедшего как своего «министра финансов» и как потомка знаменитого основателя московской фирмы «Урюков и сыновья — пастила и мармелад».

— А это — знаменитый доктор, Адам Маркович Рутковский. Он — учёный, к тому же и художник. Тот голубой крест, который висит у меня в молельной, рисовал он.

— Алексей Петрович, покажите нашему гостю, как художнику, наши главные сокровища, — и добавил с плохо скрываемой гордостью, — нам государство выдало из Эрмитажа и других хранилищ на ответственную сохранность и под залог древнейшие иконы, по нашему списку.

Тошнотворный спазм голодного желудка был такой силы, что лоб доктора покрылся холодной мелкой росой, а слюна клубком подкатила к глотке. Как точно сквозь дремоту, доктор отвечал что-то Геронтию Ивановичу, который, точно угадав состояние своего гостя, вынул из кармана связку ключей, отпер большой несгораемый шкаф и вынул оттуда поднос, на котором стояли бутылки портвейна и кагора и рюмки. На хрустальной вазе лежала горка апельсинов.

Где-то раздались голоса. Геронтий Иванович на момент задумался и быстрым жестом выхватил из большой пачки лежавших там денег бумажку пятидесятирублёвого достоинства и, скомкав её, сунул доктору в руку.

— Во имя Отца и Сына…

— Аминь, — ответил Геронтий, запирая шкаф. Вошёл Алексей Петрович и принёс несколько плоских ящичков, напоминавших футляры для столового серебра. Геронтий Иванович налил всем по рюмке кагора, доктор тюльпаном разделал апельсин.

— За благополучие и здоровье, — произнёс Геронтий Иванович, — во имя Отца и Сына и Святого духа.

Когда все выпили, закусывая апельсином, Алексей Петрович открыл один из принесённых футляров:

— Вот эту икону хранил в заточении протопоп Аввакум. Она оценена и застрахована в 50 000 рублей.

В иное время доктор проявил бы должное внимание к этой исторической реликвии, но сейчас восторженные возгласы сытых самодовольных людей вызывали какое-то недоброе предательство к этой закопчённой деревяшке, на которой едва угадывались какие-то линии. Суета сует, — думал сейчас доктор, — глотая слюну.

— А вот этой иконой последний император Византийской империи Палеолог благословил свою племянницу Софью на брак с русским великим князем Иваном III. Эта икона ценится наравне с полотнами Леонардо Да Винчи. У нас здесь целый музей таких сокровищ.

— Во имя Отца…

— Аминь. Чёрная фигура послушника беззвучно, как тень, вошла в кабинет и, низко поклонившись, доложила тихим голосом:

— Ваше Преосвященство, Вас ждёт, по Вашему приказанию, машина.

Поняв, что свидание закончено, доктор встал, отложил уникальную икону в сторону и вопросительно взглянул на Геронтия Ивановича, который тоже встал, взял из вазы два апельсина и подал их Рутковскому:

— Вы извините, Адам Маркович, мне, к сожалению, нужно уехать по одному срочному делу. Простите. Во имя Отца и Сына и Святого духа, — сказал он, благословляя доктора.

В эти минуты с Геронтия как бы свалилось всё ему чуждое. И опять во всём его облике деревенского попика появились знакомые душевные черты Геронтия Ивановича. Он направился во внутренние покои, но остановился и спросил доктора:

— Постойте, Адам Маркович. Вы куда сейчас направляетесь? Ведь я могу Вас подвезти.

— Мне нужно сейчас срочно попасть на Тишинский рынок, на толкучку, — сказал доктор прерывающимся голосом.

1940–1942


© «Новости украинской психиатрии», 2017
Редакция сайта: editor@psychiatry.ua
ISSN 1990–5211