НОВОСТИ УКРАИНСКОЙ ПСИХИАТРИИ
Более 1000 полнотекстовых научных публикаций
Клиническая психиатрияНаркологияПсихофармакотерапияПсихотерапияСексологияСудебная психиатрияДетская психиатрияМедицинская психология

Книги »  «Він любив Вас, люди!». Доля лікаря Казимира Дубровського: Нарис, спогади, документи, творчість »
Упорядник О. Іщук

СМЕРТЬ КОМПОЗИТОРА

* Публикуется по изданию:
«Він любив Вас, люди!». Доля лікаря Казимира Дубровського: Нарис, спогади, документи, творчість / Упорядник О. Іщук. — Сарни, 2015. — 140 с.

С утра начало крепко подмораживать. Это Дед Мороз готовил радушную встречу наступающему сегодня Новому 1942 году. В лазаретной зоне нашего лагеря по особо тщательно очищенным дорожкам и тропинкам деловито и суетливо сновали незнакомые люди, казавшиеся необычно здоровыми и нарядными. Сегодня ожидается праздничный концерт, в связи с чем и прибыли «артисты» отделенческой агитбригады. Они как тараканы перебегали из барака в барак, стараясь в короткие минуты своей безнадзорности найти нужных людей, чтобы выполнить множество поручений, полученных от лагерных аристократов, «паханов», этих магараджей уголовного мира. Самым трудным поручением было добыть кофеин и кодеин.

Здоровые, улыбающиеся женщины в ярких нарядах, с подкрашенными губами, с косынками, повязанными с особым лагерным шиком, прогуливались многообещающей походкой, флиртуя с хлеборезами, поварами и парикмахерами.

На фоне серых и настороженных лагерных будней, рядом с лазаретными бараками, где в эти минуты затухает множество жизней, все эти вольности как-то по-особому остро и даже оскорбительно подчёркивали наступающий праздник.

***

Пятый корпус, которым заведовал Рутковский, стоял в рядах последний, в самом углу возле ограды. Каждую весну на площадке от барака и вплоть до запретной зоны трудолюбивые и благодарные руки выздоравливающих, по указанию Адама, разбивали здесь чудесные цветники. Они же устанавливали садовые скамьи, солнечные часы и аквариумы, сделанные из огромных бутылей.

И этот клочок земли, ранее оскорблёный человеком, вновь сверкал улыбкой, обещая ему надежду и жизнь.

Еще недавно этот корпус заключённые называли «доходиловкой», так как сюда направляли обычно безнадёжных больных. Но вскоре именно здесь под руководством Рутковского, к удивлению скептиков, были найдены пути борьбы с малоизвестной, неумолимой пеллагрой.

И теперь, проходя по хрустящему снегу необычно расчищенных дорожек, отвечая на приветствия «артистов», доктор Рутковский вспоминал, как он с прогрессивной группой заключённых врачей боролся за принципы «отвлечения», «отреагирования». Тогда это было принято как неуместный либерализм. Но факт резкого снижения смертности в этом отделении лагеря заинтересовал и администрацию. Заместитель начальника майор Замков, прибывший для специального инспектирования, увидев цветники и посыпанные песком дорожки, грозно спросил:

— А это что здесь такое: исправительные лагеря или имение чёртовой бабушки?! Немедленно убрать!

Позже на совещании у начальника лазарета Рутковский заявил:

— Было бы неоправданной ошибкой лазаретной зоне вновь придать вид тюремного двора. Своими успехами в деле восстановления здоровья мы обязаны глубоко продуманному комплексу мероприятий. Здесь и смелый опыт внесения в меню зелёных витаминоносителей, главным образом кипрея или иван-чая, и решительное пересечение хищений на кухне, и посильный труд в лазаретных мастерских, и создание оптимистического фона: кино, концерты, и прочие меры, имеющие своей задачей оживить перспективы, возбудить рефлекс цели. В этом основа борьбы за жизнь, за сохранение рабочей силы.

Ещё 150 лет тому назад Гейне в поэме «Невольничий корабль» устами хозяина корабля, стремящегося сохранить «драгоценный товар» от повальной смертности, говорил:

— Музыку! Музыку! Люди, наверх! Ведите чёрных на шканцы, и пусть веселятся под розгами те, кому неугодны танцы.

— Это как понимать?! Контрреволюционная агитация или дерзость?! Карцер, трое суток с исполнением обязанностей! — багровея, прохрипел майор. Но это уже всё в прошлом. Сейчас официально созданы специальные агитбригада, оркестры, труппы, в составе которых можно встретить когда-то прославленные имена.

Как только доктор вошёл в свой барак, старший санитар скомандовал «внимание» и отдал рапорт. Дежурная медсестра в накрахмаленном халате и повязке, с безупречной выправкой, кратко доложила о состоянии больных.

Жизнерадостные поляки-силезцы, из которых был набран персонал, корпус содержали в образцовом порядке, стараясь ни в чём не уступать четвёртому корпусу, сформированному из педантичных, молчаливых латышей. Вся жизнь, все помыслы доктора Рутковского были отданы этому бараку, который своей безупречной чистотой, дисциплиной своего персонала напоминал военный парусник прошлого века. «Шхуна Долороза». Так, с грустным юмором, называл Адам своё скорбное детище, на флаге которого был лозунг: «Сплотиться всем и выжить наперекор всему».

***

Четвёртая палата, в которой как всегда доктор завершал свой обход, была самой маленькой в корпусе. Нары здесь были тоже сплошными и только одноэтажными, на которых сидели и лежали человек сорок темнокожих, до предела истощённых таджиков, волооких азербайджанцев и узбеков. Из их глубоких молящих глаз катились слёзы, когда они как капризные дети упрямо и просительно тянули: Даригер… Лафша… Шакер… Их дни уже были на исходе. Мумифицированные фигуры, вернее скелеты, обтянутые коричневой сухой кожей, закутанные в азиатские одеяла, безропотно, без надежды, как избавления ожидали конца этой непоправимой и совершенно непонятной им катастрофы. Они просили своего врача, единственного человека, кого они здесь любили и кому доверяли, заменить им общее питание, которого они не могли есть, лапшой и сахаром. Доказательствами и спором с лагерным начальством и, особенно, с бухгалтером лазарета, доктору иногда удавалось удовлетворить эти просьбы. Но всё это было ненужной победой, так как умирающие уже ничего не могли есть. После их смерти под матрацами находили десятки так и не съеденных котлет, мешочки с вареными макаронами или с сахаром. Всё это удавалось накапливать с помощью круговой арестантской поруки.

Было ещё только двенадцать часов дня, а в палатах уже зажгли электричество. По углам начали перекликаться сверчки. Санитары принесли и поставили в углу пышную ёлку. Приближался Новый 1942 год. Великая страна героически защищала свою столицу, сдерживала и отражала тысячи вражеских ударов, накапливала силы к победному маршу на запад. И в то же самое время тёмные силы с маниакальной подозрительностью бесцельно губили в тюрьмах и лагерях Золотой Фонд социалистической страны. Всё, мало-мальски выдающееся, бралось под подозрение.

Обход был закончен. Отдавая распоряжения помощнице, доктор напоследок заглянул за ширму, закрывавшую отдельно стоявший топчан, на котором лежал с закрытыми глазами до предела истощённый человек. Он ещё дышал, но это было уже финальное прерывистое дыхание. Рутковский молча, с благоговейным волнением, закрыл створку ширмы и уже направился к выходу, но вдруг услышал шёпот умирающего:

— Доктор! Мой дорогой доктор, побудьте немного со мной, — Адам Маркович отпустил Эмилю Петровну и присел на уголок топчана.

— Я, наверное, скоро умру. Правда, я ничего особенного не чувствую. Только какая-то необычная лёгкость и яркость воображений, вернее воспоминаний. Вот и сейчас, казалось бы, следовало молиться, а я весь во власти одного вновь переживаемого вдохновенного порыва. Помните тот день, когда объявили освобождение поляков из лагерей? Нам было объявлено, что мы уезжаем за границу и вступаем в корпус генерала Андерса. Когда я услышал об этом, сердце моё замерло в какой-то истоме. Я в тот же вечер воспользовался привилегией «вольного» и, с Вашего разрешения, вышел вечером на прогулку. Большой термометр на вахте показывал сорок ниже нуля, но, несмотря на слабость, мне нужно было двигаться. Моё ослабевшее существо сразу обрушилось, слишком много впечатлений и, главное, этот эмоциональный каскад продолжал всё нарастать. Я ведь приложил столько усилий, чтобы забыть свою прошлую жизнь. Стремленье выжить стало единственной целью моего существования. В тот вечер я снова осознал, что я доцент Краковской консерватории, что мои произведения известны в Европе. Я точно проснулся и снова увидел окружающий мир. Куда-то отошло звериное чувство постоянного голода, злобы, чувство мести и сострадания к самому себе. Сразу развеялся ореол мученичества. Мне показалось тогда, что я во фраке, в белых перчатках и рядом со мной Тереза, вся воздушная, в аромате тонких духов, смущённо улыбающаяся. Провожая меня за дирижёрский пульт, она нежно меня поцеловала. Тогда я впервые дирижировал своей ораторией. Потом критики отмечали, что моё произведение богато жизненными образами, проникшее гуманистическими идеями, утверждает могущество созидающего человеческого разума, — больной, не открывая глаз, протянул тоненькую руку с тёмной сухой шелушащейся кожей, нащупывая кружку.

— Пить… рот сохнет…

Доктор подал кружку, вытер полотенцем крупные капли пота, стекавшие со лба в глубокие глазницы. Тонкая, кофейной окраски кожа туго обтягивала высокий красивый лоб и тонкий заострённый нос. Синеватые губы временами пытались улыбнуться, и тогда на лице кожа собиралась в тонкие, мелкие складочки. Отдохнув немного, больной слабой, холодной рукой, нащупав руку, доктора спросил:

— Как это, по-вашему, называют вот такое состояние подъёма душевных сил, не соответствующее телесной немощи?

— Эйфория, —тоже шёпотом сказал доктор.

— Эйфория, — прошептал и больной, — это что-то греческое, красивое как мотылёк. Да, так на чём же я остановился? Ах, да! В тот вечер, когда нас освободили, я, с Вашего позволения, гулял по зоне. Мороз ещё более усилился. Бревенчатые стены трещали от морозных разрывов. Небо, как тёмный купол, усеянный звёздами. Сердце билось и замирало как сейчас. Вдруг мне показалось, что где-то там, в беспредельной высоте, зазвучали торжественные аккорды величественного гимна. Они звали в жизнь, обещали увести в страну счастья. Вначале я не узнал своего творения, но постепенно овладел его ритмами и гармонией, подчинил их своей воле. В это время на северной стороне небосклона развернулась светлая голубая пелена, а в зените вспыхнул сноп пурпурных лучей. Симфония Северного Сияния, переплетаясь со звуками рождённой мною оратории, казалось, заполнила Вселенную. Величие этого момента было непередаваемо. Я, как безумный, дирижировал тысячеголосым хором и оркестром невиданной мощи. Я тут же творил!! Казалось, великие тени Генделя и Баха одобрительно улыбались мне. И когда этот гимн достиг предела в своём творческом напряжении, когда мажорные созвучия и соцветия голубых, изумрудных, янтарных лучей превысили возможности человеческого восприятия, Божественная Десница покрыла всё голубой колеблющейся завесой. Видимо, дальше смертному путь был закрыт!!!

1942


© «Новости украинской психиатрии», 2017
Редакция сайта: editor@psychiatry.ua
ISSN 1990–5211