НОВОСТИ УКРАИНСКОЙ ПСИХИАТРИИ
Более 1000 полнотекстовых научных публикаций
Клиническая психиатрияНаркологияПсихофармакотерапияПсихотерапияСексологияСудебная психиатрияДетская психиатрияМедицинская психология

Книги »  «Він любив Вас, люди!». Доля лікаря Казимира Дубровського: Нарис, спогади, документи, творчість »
Упорядник О. Іщук

ТРЕТИЙ РАССКАЗ О КОТЕ

* Публикуется по изданию:
«Він любив Вас, люди!». Доля лікаря Казимира Дубровського: Нарис, спогади, документи, творчість / Упорядник О. Іщук. — Сарни, 2015. — 140 с.

Небо Крайнего Севера — это волшебный экран, на котором и днём и ночью, в величественном безмолвии, творятся красочные, никогда не повторяющиеся композиции.

Вот и сегодня, как на гигантской палитре, на западном небосклоне заходящее солнце нанесло мазки золотисто-оранжевых тонов, переходящих без границ в салатно-зелёные. Далеко на западе широкая полоса рубиновых лент вплеталась в чёрно-синие тучи, плотно слившиеся с безграничным тёмно-зелёным волнующимся ковром тайги. Справа, далеко-далеко, едва виден рельеф уже заснеженного Тимана.

Поезд с юга опаздывал. Адама отпустили с конвоиром сдать почту, получить письма и лекарства, которых так ждут всегда с напряжённым нетерпением. Поезда приходили каждый третий день, что являлось крупным событием в жизни этого заброшенного маленького, ненастоящего подобия человеческого поселения в девственной тайге. Жизнь, протекающая за колючей проволокой, была такой же злой карикатурой на первичную ячейку человеческого общества, как обезьяна повторяет человеческий облик и поведение, со всем его уродливым безобразием животного. Сегодня впервые выпал снежок, но он быстро растаял. Вскоре раздался знакомый минорный аккорд паровозного гудка, эхо которого как бы перетасовывалось таёжными лешими вглубь их зелёного царства. Снова молчаливая пауза и, наконец, затухая, замерли все звуки. Из-за поворота показался большой состав товарных вагонов. Тяжело дыша, паровоз медленно подтянул их к станционной избушке. И сразу точно частица иного мира ворвалась в серые будни монотонной лагерной жизни.

Эшелон состоял не менее чем из 50 больших товарных вагонов, возле которых суетились давно небритые мужчины в барашковых шапках и меховых жилетах, надетых на белые, до предела грязные рубахи, и женщины, которые своими юбками, шляпами и непонятным говором напоминали цыганок. Через широко раскрытые двери вагонов всюду виднелись дети, милые, курчавые головки. Как давно и бессмысленно был оторван от этого мира жизненных привязанностей.

Из одного вагона выгружали вёдра, корыта, кровати, сундуки, сундучки и другие домашние вещи. Всей работой по выгрузке руководил высокий, худой человек в старой железнодорожной шинели, громко говоривший на красивом незнакомом языке с кем-то, находившемся в вагоне.

Возле вещей на небольшом сундучке сидела женщина, кутавшаяся в большой байковый платок. Её тёмное лицо с огромными глазами напоминало икону византийского письма. Кашель, поверхностный, почти беспрерывный, подтверждал, что эта молодая женщина тяжело больна. Девочка лет пяти двумя руками держалась за её платок и тревожно оглядывалась вокруг. Выгрузка нищенского скарба скоро закончилась. Железнодорожник спрыгнул на землю, отёр пот и, в глубокой задумчивости, начал свёртывать папиросу. Сильно затянувшись, он что-то сказал кому-то, находившемуся в вагоне. Вслед за этим из него точно выпорхнула девушка лет 17-ти. В руках у неё, завернутый в одеяльце, находился большой пушистый кот грязно-белой масти с голубым, тоже грязным бантом на шее. Когда девушка оглянулась и заметила наблюдавшего за ней Адама, она смущённо улыбнулась и точно осветилась изнутри нежными красками. Адам был ошеломлён неотразимой прелестью её улыбки. Её совершенной красоты не могли нарушить ни сажа, пятнами покрывающая нос и лицо, ни нищета наряда.

Она, как Золушка, уже наполовину превращённая в принцессу, напоминала фею из старинной сказки. Мог ли тогда Адам допустить, что жизненный путь этой феи так скоро и так трагически оборвётся.

Молдаванский эшелон, развозивший по местам ссылки железнодорожников, работавших в Бессарабии во время её оккупации немцами, доставил на полустанок Керки его будущего начальника с семьей.

Жильё для них ещё не было готово, и прибывшим пришлось поместиться в одном из углов станционной избушки. Домотканные одеяла и старые ковры, подбитые к балкам потолка, условно изображали стены, отделявшие новосёлов от ожидающих пассажиров, путевых рабочих, бродяг и случайных прохожих. Густой застоявшийся махорочный дым насыщал станционную избушку, а хлопающие двери, громкие голоса, матерщина, телефонные звонки затихали только к ночи.

Через неделю по распоряжению главного врача Рутковский под конвоем срочно был направлен к прибывшим новосёлам.

В станционной избушке за занавесками стояли две кровати, на одной из которых лежала больная, столик, сундучок, два стула. На стене висело овальное старинное зеркало в дорогой резной раме, а в углу — икона Богоматери, напоминавшая больную хозяйку этой семьи. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы с уверенностью предположить, что у больной глубокая фаза туберкулёза, который при этих условиях в любой момент может дать опасное повторное лёгочное кровотечение. Когда Рутковский остановил его и умыл руки из рукомойника, больная указала ему на чистое расшитое полотенце, висевшее на спинке по-девичьи убранной узенькой постели, на которой уютно спал белоснежный кот. Тряпичная матрёшка, прислонённая к подушкам, удивлённо глядела на него, раскинувши руки. Все эти мелочи быта в какой-то степени смягчали суровую обстановку новосёлов. И хотя Адам прекрасно понимал, что больной нужен сейчас покой и самое правильное было бы оставить её одну, он был не в силах уйти, не взглянув ещё раз на девушку. За окном детский голосок напевал какую-то песенку, которая оборвалась и девочка заговорила с кем-то на певучем языке.

— Ничего не говорите им, — обратилась больная к Адаму, спешно прикрывая банку с мокротой. А затем весело и звучно:

— Вот и мои милые!

— Лада, это доктор Адам Маркович зашёл меня проведать. У меня всё в порядке.

— Адам Маркович, познакомьтесь, это мои девочки. Это Лада, а это Злата.

Только один миг была заметна растерянность, и сразу же порозовевшая от смущения, непринуждённо грациозная девушка стала такой естественной, гармоничной. Чарующая сила её улыбки точно осветила убогий уголок. В руках Лада держала маленькую корзиночку крупной голубики. Быстро, бесшумно она отсыпала в два блюдечка ягод, достала ложечки и подала маме и Адаму.

Теперь Рутковский имел возможность ближе познакомиться с ней. Сердцегибельные ресницы и брови совершенной формы, точно нарисованные кистью китайского художника, дополняли глубокий мягкий взгляд тёмно-синих глаз. Во всех частях её существа закон золотого сечения, видимо, господствовал без каких-либо условных исключений. Даже золотистый оттенок её волос, заплетённых в толстую косу, именно был таким, какой только и возможен для того, чтобы дополнить общее впечатление.

— Как зовут Вашего прелестного зверька? — спросил Адам Ладу, немного замешавшись, и не знал, о чём дальше говорить, и в то же время ему очень хотелось услышать голос этой феи.

— Его зовут Нарцисс, — звучным контральто ответила Лада. Услышав своё имя, зверёк потянулся, зевнул и открыл огромные голубые глаза. Адам взял его на руки, и ладони точно утонули в тёплой, нежной пене. Завязалась непринуждённая беседа, как это бывает у людей одинаково печальной судьбы. Уже второй раз конвоир напоминал Адаму, что необходимо до вечерней поверки вернуться в зону. Но кот, мурлыча, так уютно лежал на коленях Адама, Лада оживлённо рассказывала с лёгким акцентом об их счастливой жизни в Измаиле, где она училась сначала в гимназии на румынском языке, а затем в русской школе.

Конвоир уже вошёл за занавеску и грубо приказал идти в зону. Адам встал, продолжая держать Нарцисса на руках.

— Вы уж, пожалуйста, не забывайте нас, Адам Маркович, — сказала хозяйка семьи.

— Я с большим удовольствием всегда навещу Вас, Аграфена Ильинична, но только для этого на меня нужно дать заявку главному врачу, и… и… ещё у меня есть просьба к Вам. В нашей зоне, мы, заключённые врачи, все тяжёлых статей, а поэтому все законвоированы. Уже много лет мы не покидаем зоны. Кроме бушлатов, серых утомлённых лиц наших больных и выздоравливающих, мы никого не видим. Я, по счастливой удаче и в силу врождённой любознательности, недавно нашёл в тайге, на кладбище, исторический памятник — доисторический жертвенник. И вот теперь пользуюсь иногда некоторыми поблажками. Когда вы приехали, я рассказал о приходе вашего эшелона, описал свои впечатления. Как меня слушали, если бы Вы видели! Это был не рассказ, а демонстрация сказочного фильма из, казалось бы, навсегда потерянной страны. Я, помню, замолчал, и все мечтательно молчали, а один больной глубоко вздохнул и сказал: «Эх, ёлки зелёны, вот, кажись, взглянул бы и как дома побывал бы…». Так вот, милая Ладочка, разрешите мне взять Нарцисса на 2–3 дня. Я хочу порадовать и моих товарищей в зоне.

— Я не знаю, как мама, — смущённо сказала девушка.

Все повернулись в сторону Аграфены Ильиничны, которая сразу стала серьёзной и задумчивой.

— Я суеверна, — сказал она, и не скрываю этого. Этот вот — заветный. Нам оставила его моя подруга по гимназии, в момент ареста. Нарцисс стал нашим любимцем и как бы членом нашей семьи, и когда он мурлычет, это он успокаивает нас: вот подождите ещё немного, и всё будет хорошо. Недавно Злата спросила Ладочку:

— А, может быть, где-то есть пуговки, расстегнём их, снимем шубку, вот он и станет мальчиком…

— Ну, довольно бабских забобонов, пошёл! — грубо крикнул конвоир Адаму. Доктор бережно положил Нарцисса на постель Ладе, попрощался и вышел.

Не успел Адам отойти и пятидесяти метров, как их догнала запыхавшаяся Лада и передала Нарцисса, завёрнутого в какую-то шаль.

***

Этот вечер в бараке № 5 напоминал рождественский сочельник, описанный Диккенсом. Лагерные камины, железные бочки топились ароматными поленьями лиственницы, дым которой напоминал ладан. Сверчки во всех углах старались перекричать один другого. Вокруг большого стола в первой палате сидели, стояли врачи, фельдшера, санитары. В центре его, застланном одеялом, стояло блюдечко с молоком и, как редкостная игрушка, сидел белый красавец Нарцисс. Адаму было досадно, что ошеломлённый новыми звуками и запахами, кот потерял уютную мягкость и, весь напряжённый, обнюхивал вокруг себя каждая сантиметр.

Тёмные до черноты таджики, сентиментальные голубоглазые латыши и поляки стояли полукругом возле Адама, тихо переговаривались между собой. Только старший санитар как-то особенно проникновенно проговорил, часто мигая:

— Эх, матка боска, так и у нас в Дмоховцах когда-то было, что же там зараз робытся?

Зазвонили к поверке. Охрана с фонарями перебегала из барака в барак, после чего сразу же замирала жизнь ещё одного скорбного дня.

Адам взял своего нарядного гостя на руки и ушёл к себе в кабину, где уже топилась печь. Заботливые руки старшего санитара уже постлали постель, а на стуле стояла банка молока и лежал пирожок — ужин доктора.

Адам сел перед печью в кресло, сделанное из чурбана лиственницы, с высокой полукруглой спинкой. Этот своеобразный предмет комфорта был сделан выздоравливающими. Доктор высоко ценил их внимание, хотя и не совсем бескорыстное, продиктованное борьбой за жизнь, т. к. каждый лишний день в лазарете отдалял гибель. Почему так располагает к мечтаниям огонь костра, игра красок и пламени в камине? Особенно это чувствуется в лагерях, где у людей отнято право на жизнь и, ещё страшнее, отнята человеческая мечта… или, точнее, оставлена мечта лишь о большом куске хлеба.

В большом мире идёт война, а здесь она отображена, как в кривом зеркале, тем, что политические стали называться фашистами, появились провокаторы из уголовных, и достаточно было их доноса оперуполномоченному, как человек исчезал. На днях начальник лазарета получил распоряжение прибить решётки на морг, а на двери сделать железные накладки. Всё равно ночью уголовные бандиты разобрали крышу и украли печень у трёх трупов.

На рабочих колоннах повышены нормы и снижены рационы. Началась пеллагра. Но всё же лазареты бесперебойно снабжаются и мясом, и сливочным маслом. Заключённые в лазаретах питаются лучше, чем дети в Москве. Но по большей части это уже запоздалая забота.

Недолюбливают в лагерях лишь бывших партийных сановников, которые, по большей части, не умные, заносчивые, вопреки очевидности они лицемерно противопоставляют себя остальным «пятьдесят восьмым». Так, сегодня заведующий прачечной, бывший секретарь какого-то обкома, сделав «умное» лицо, пустился в рассуждения, что, мол, вам не понять мудрой политики Сталина, что вы все контры и сидите за дело, незачем было заниматься вредительством. А вот я попал по ошибке, я, преданный кадровый номенклатурный партиец.

— Сука ты рыжая, вот ты кто! — крикнул ему кто-то, плеснув ему в спину шайку грязной воды.

— Мало тебе, б…, 15 дали!

Дружная семья равно обиженных людей, преданных Родине, но лишенных её в эти тяжёлые дни, без газет и радио, ещё страдали оттого, что не знали судеб своих близких.

Угли начинали покрываться пеплом, изредка пробегало синее пламя. Кот, пригревшись, мурлыкал на коленях. А где-то там, в прокуренной станционной избушке, точно кадр из живой картины «Меньшиков в Берёзове», сгрудилась в тревожных предчувствиях маленькая человеческая ячейка.

Загнав в тюрьмы, лагеря и ссылку «Золотой фонд нации», так называли крупнейших учёных страны, администрация лагерей начала заигрывать с ними. Начали по крупицам собирать золотые зёрна их творческих идей. Обратили внимание и на работы и идеи Адама. Пошли слухи о возможности досрочного освобождения. Всё это в бессонные ночи вызывало волнующее томление.

В тюрьме и лагерях, особенно в лазаретной зоне, Рутковский увидел человека в его необычных границах. На одной стороне — это зверь, людоед, на другой — существо необычных душевных движений. Адам знал случаи, когда друг менялся с другом фамилией, и тот шёл на волю, к семье, но знал и случаи «побега с товарищем», когда опытный в этих делах бандит выбирал здорового простодушного попутчика. Идут тайгой день и ночь, а затем на привале убивает товарища, наедаясь и забирая мясо с собой.

За последние недели из штрафной колонны в лазарет доставили людей, измождённых до последней степени. Это всё знаменитые «паханы», принципиальные отказчики от работы, бандиты, питавшиеся долгое время штрафным пайком и тем, что удавалось отнять у работяг. Это «рыцари» уголовного мира, каждый имел своё имя, которым они дорожили даже больше, чем жизнью. От Котласа до Воркуты его приказание имело силу в уголовном мире. И, как ни странно, его бандитское «честное слово» было так же твердо, как подпись директора банка.

Появление их в лагерной зоне нарушило нормальный трудовой ритм большого лагеря и его законы. Уже произошло несколько краж. Кто-то свёл счёты с комендантом зоны, бывшим бандитом, переметнувшимся на сытую работу к «фраерам». Утром его нашли мёртвым на нарах, а во рту старый носок и записка «шакал».

Это раздумье прервали шум и голоса. В кабину вошли два вохровца с фонарём и дубинками и старший санитар. Это ночной обход.

— Ну, ты, чего не спишь, обратно пойдём, заберём в карцер…

— Уже поздно, Адам Маркович, — сказал санитар, закрывая трубу, желая смягчить грубость охранников, — доброй ночи!

Долго ещё лежал Адам, поглаживая пушистого зверька, размышляя о неудавшейся жизни, а затем стал ощущать, что и сам погружается в нежнейшее облако…

***

Утром на разводе бригада Васьки Корявого заявила о невыходе на работу и, получив штрафные пайки, ушла в рабочие бараки играть в карты. Это было рискованным шагом, т. к. в военное время отказ от работы приравнивался к измене Родине. Поэтому была сделана попытка уговорить отказчиков, но их бригадир наглым тоном заявил:

— Всё понятно, начальничек! Мы могём, но погодим. Пусть твои фашисты и контрики повтыкают.

Когда Адам, возмущённый тупым нахальством уголовников, вернулся в лазаретную зону, его встретил взволнованный старший санитар:

— Адам Маркович, у Вас беда!

Оставаясь внешне спокойным, Адам глядел на добродушное лицо санитара, напоминавшее собою Швейка, на его трясущиеся губы. Он внутренне как бы сжался, приготовившись к самому худшему. Сейчас, когда зона кишит жульём и провокаторами, каждая оплошность может стоить головы.

— Котик пропал! Я принёс ему млека, смотрю, а котика уж нема. Мы обыскали каждый куток. И никакого следа. Кабина была всё время на запоре и форточка тоже. Ну откуда свалилась такая беда? — виновато и с глубокой искренностью говорил санитар. Для него лично это, казалось бы, пустяковое событие, было вопросом жизни, т. к. главный врач даже за меньшую провинность включал в первый же этап на рабочую колонну.

Рутковский в одно мгновение представил себе семью Дараган, милую Ладу, курчавую головку Златы и её удивляющуюся матрёшку, догорающую Аграфену Ильиничну и их доброго гения, хранителя семьи Нарцисса, ответственность за благополучие которого взял на себя Адам.

В кабине всё было в порядке, стёкла целы. Но кота нигде не было. Для больных с их суженным кругом лагерных интересов, вращавшихся вокруг еды, пропажа пришельца из большого мира была целым событием. Адама все любили, и вся лазаретная зона была поднята на ноги.

Постепенно к Адаму возвращалось присущее ему самообладание. Все обстоятельства подтверждали, что кота выкрали, и лучше, чем Васька Корявый, никто этого сделать не мог.

— Вызовите ко мне из второго рабочего барака Елизарова, по кличке «Васька Корявый», — распорядился Рутковский.

Через несколько минут в приёмный покой лазаретного барака № 8 вошёл Елизаров в сопровождении старшего санитара. Знаменитый вор и один из влиятельнейших «паханов» Елизаров, по всем признакам, был встревожен этим экстренным вызовом, который мог для него закончиться отправкой в этап, вновь на штрафную колонну. Тем более, что оперуполномоченный вчера, закончив следствие по делу о «скоропостижной» смерти коменданта, сказал ему многозначительно:

— Ну, пока, Елизаров, иди, на днях мы увидимся.

Новенький синий бостоновый костюм мешком висел на тощей высокой фигуре Елизарова. Хорошо отутюженные брюки были по лагерной моде заправлены в голенища хромовых с отворотами сапог. Большая голова землисто-серая, густо изрытая оспой, сидела как тыква, на длинной шее, укутанной яркий шарфом, из которого выглядывал острый кадык.

Весь этот, необычный для лагеря наряд, несомненно, был украден у заключенных или поляков, выигран в карты и, наверное, к вечеру найдёт нового хозяина. Наглая самоуверенность этих лагерных «аристократов» была всегда ненавистна Рутковскому. Их нахальство и трусость, их показная отчаянность являлась психологической загадкой для Адама. Жалкий шакал, по большей части недоучка, всю жизнь испытывает непреодолимые колебания между «быть» и «казаться». Зная, что отказ от работы — верная гибель на штрафном пайке, на людях он может отрубить себе палец, а то и всю левую руку; играя в карты, он идёт ва-банк, зная иногда, что в банке его жизнь. Но как выглядит жалко этот герой, когда его никто не видит, когда он отнимает у престарелого или больного его кусок хлеба. Эти лагерные наёмники берутся выполнять любые поручения, вплоть до убийства…

Преодолевая личную неприязнь, Адам вежливо обратился к вошедшему:

— Здравствуйте, Василий Васильевич!

— Здравствуйте, гражданин доктор, — ещё более настороженно ответил Елизаров, как бы принюхиваясь к обстановке.

— У меня к Вам личная просьба…

Узнав, что ему ничего не грозит, Елизаров сразу же перешёл на обычный нагло-покровительственный тон и заговорил, отчеканивая слова:

— Ну что ж, и Василий Васильевич может понадобиться. Мы не то, что ваши контрики, мы не фашисты и Родину не продавали, мы её грудями, — и стукнул кулаком по тощей груди.

Как бы ни замечая этого невпопад хвастливого тона, Адам продолжал:

— У меня сегодня из кабины украли кота. Это наверно, твои ребята. Если через полчаса кот будет возвращён, получите три пачки махорки. Сейчас в зоне табачный голод и спичечная коробка табаку стоит 10 рублей. На минуту Елизаров задумался, а потом тоном владетельного князя сказал:

— Я на воле «Казбек» курил. Нас табаком не удивишь, — а затем, сразу переходя на «ты», — ну, доктор, готовь табак, сейчас ты увидишь, кто такой Елизаров.

***

С утра моросил дождь со снегом, в зоне и бараках не гасили огней электричества. Нужно было завтракать и идти на обход больных. Какая-то душевная опустошённость, разбитость, чувство озноба заставили Адама лечь и закрыться с головой бараньей шубой. Всё было безразлично. Даже воля, манящая свобода, казалась такой же фальшивой, обманчивой зоной, только безгранично большей.

— Здоров ли пан доктор? — спросил почтительно старший санитар. — Вот я принесу сейчас горячего чаю и проще дозволить спорядковать печь.

Адаму было всё безразлично. Но Дмоховец быстро и бесшумно зажёг ароматную лучину, взял стакан и почтительно, не тревожа доктора, вышел из кабины.

Адам уже начал дремать, как вдруг раздался ужасный крик ребёнка. Из печи вместе с выпавшей горячей лучиной выскочил обезумевший кот, который начал метаться по кабине, опрокинув молоко, чернила, будильник, книги. В кабину вбежал санитар. Вдвоём с Адамом они накрыли шубой кота и затушили огонь на полу. Успокоился и кот. Осторожно приподняв шубу, Адам со страхом взглянул на кота. Весь измазанный сажей, с опаленными усами и бровями, он имел ужасный вид. Из-под припухших век текли слёзы. Раздражённых глаз он открыть не мог.

Адам понял, что в стремлении вернуться домой, в поисках выхода Нарцисс сделал попытку уйти через дымоход, но этому помешала задвижка трубы. После оказания помощи пострадавшему выяснилось, что, к счастью, серьёзных повреждений у него нет, а спалённая шёрстка, усы и брови, в конечном счёте, не такая уж дорогая цена. Главное — кот нашёлся.

Это происшествие встряхнуло Рутковского и, отдав санитару распоряжение, почувствовав себя работоспособным, он пошёл на утренний обход больных.

— Адам Маркович, Вас там этот бандюга спрашивает.

— Скажи ему, что пропажа нашлась и извинись, что зря побеспокоил.

Санитар ушёл и сразу же вернулся!

— Пане докторе, он обязательно что-то хочет сказать Вам лично.

— Ну, приведи его в приёмную.

— С находкой Вас, профессор! А мои ребята тут не при чём, — самодовольно и нахально он стоял перед Адамом, засунув руки в карманы и подёргивая левой ногой.

— Ну, спасибо, извините, что побеспокоил, — сказал Адам и пошёл продолжать обход.

— А как же обещанный парнасевич? У нас ни у кого нет курева. Слова к месту, профессор, — укоризненно сказал Елизаров.

Адам зашел в кабину, вынул пачку махорки и передал её Елизарову.

— Нельзя ли Адам Маркович, как-нибудь на коечку, в лазарет. Мне бы хоть неделечку прокантоваться, а то, я слышал, на днях будет этап. Я же совсем доходяга, а тут у Вас с вашим комендантом какая-то история приключилась, меня хотят попутать.

— Эти вопросы решают начальник колонны и главный врач, а я только исполнитель, — сказал Адам Маркович.

После обхода больных Адам, войдя в свою кабину, напоминавшую педантичной чистотой и суровым комфортом капитанскую каюту на старинном паруснике, увидал на безупречно застланной койке, на своей шали Нарцисса, которого любовные руки больных уже успели вымыть, подсинить, высушить и причесать. Голубой, хорошо разглаженный бант, был также на месте. Несмотря на всё, кот напоминал тяжело больного ребёнка.

***

Через три дня главный врач срочно приказал доктору Рутковскому посетить семью начальника полустанка, у жены которого вновь открылось лёгочное кровотечение.

Кота, до его выздоровления, Адам оставил у себя. О происшествиях с Нарциссом он решил ничего не рассказывать. Но необходимость солгать этим милым доверчивым людям угнетала его.

Возле станционного барака Адама встретила Лада и Злата. По всему было видно, что девушка ждала Рутковского не только как доктора, необходимого её маме. Одетая в нежно-розовую блузку и повязанная цветной шалью, она сейчас была особенно прелестна. Девушка, на которой сейчас держалась вся семья, видимо нуждалась в дружеской поддержке. Отец со времени ссылки замкнулся в себе. Адам, волевой, энергичный, и в то же время мягкий и отзывчивый, был именно тем человеком, внимание и участие которого было так ей необходимо, и на которого она могла рассчитывать.

— А где наш котик? Почему ты его не принёс? — спросила Злата. Адам смутился, взглянул на Ладу, которая как-то виновато смотрела на него своими прелестными глазами и, как показалось Адаму, тоже ждала ответа на этот вопрос.

— А чего он делает? — продолжала интересоваться Злата.

— Котик прислал тебе привет. Он скоро вернётся домой. И Вам, Ладочка, он прислал самые лучше пожелания. Но как себя чувствует мама? Проводите меня к ней.

— У мамочки уже около часа, как началось кровотечение. Я так растерялась, ведь раньше ничего подобного не было. Помогите мне, Адам Маркович. Папа сам нуждается в уходе за собой. Он всё ожидает какие-то аварии, крушения, твердит, что его расстреляют.

Действительно, на этот раз кровотечение у Аграфены Ильиничны имело опасную форму, необходимо было её срочно госпитализировать в Ижму, где имелся стационар для вольнонаёмных. Больная имела высокую температуру и заметно ослабла. Учитывая обстановку, Адам по телефону доложил главному врачу и просил через начальника лазарета вызвать мотодрезину для доставки больной, а также дать вольнонаёмную фельдшерицу для её сопровождения.

— Скажите мне правду, Адам Маркович, как следует считать положение мамочки? — спросила девочка. Адам хотел пояснить Ладе истинное положение дел, но взглянув на неё, от глубокого волнения ничего не смог ей ответить, да в этом не было и надобности. Её тонкая чуткая рука поняла в его пожатии, что здесь уже рассчитывать не на что.

Больная уже лежала на матраце в дрезине. Ждали Ладу, которая выбежала, закутанная в большой платок, а в руках она держала фанерный баульчик. Нужно было видеть, с каким самообладанием принимала эта чудесная девушка удары судьбы. Адам отдал фельдшерице последние указания. А прощаясь с Ладочкой, он просил купить в Ижме для окончания своей работы три пачки цветных карандашей, и эта просьба-поручение как бы устанавливала между ними более прочную дружественную связь.

***

Дежурный вахтёр, принимая Адама в зону, со смехом сказал:

— Ну, профессор, твоего кота опять по всей зоне ищут. На этот раз Адам принял эту весть уже спокойнее. Нашёлся тогда, найдётся и теперь. Не заходя к себе, он распорядился вызвать Ваську Корявого. Вскоре Елизаров явился в приёмный покой, но теперь уже в бушлате и лагерных ботинках. Адам понял, что тот проигрался вдребезги и, конечно, сейчас находится в дурном настроении. Его лицо и взгляд напоминали эпилептика перед началом припадка. Левая щека дёргалась, а сам он тихонько ржал, пытаясь изобразить смех.

— Кота ищешь? Готов пять пачек?

— Сволочи, даю 15 минут, — задыхаясь, крикнул Адам. — Сейчас пойдёшь в карцер.

— Ну, это мы ещё посмотрим, фашист недорезанный, да я тебе его и сейчас могу вернуть, только давай сначала махру, — Елизаров продолжал жутко смеяться.

— Я на дворе буду ждать, — и, хлопнув дверью, вышел в зону. Адам взял табак и, позвав на всякий случай с собой двух санитаров, вышел из барака. В шагах пяти стоял Васька Корявый, а возле него два каких-то урагана. Оставив своих провожатых на месте, Васька подошел к Адаму:

— Только ты, доктор, не обижайся, я тут не при чём, как говорится «сбоку-припёку». Это у нас тут «свой» один проигрался. Так играл на твоего кота, а потом он его… чик,… — Васька полоснул пальцем по горлу, — славный кулеш получился. Потом я выиграл у него вот это, — и он вынул из-за пазухи белую шкурку Нарцисса, — берёшь что ли? — и он опять заржал. Адам прислонился в угол барака, чтобы не упасть.

— Сволочи, шакалы, что вы наделали! — и вдруг, рванувшись вперёд, хотел ударить эту жуткую корявую рожу, но получил сам сильный удар в грудь и упал на колено.

— Ты, фашист, поосторожней! Это ещё цветочки, а ягодки впереди.

Подскочившие санитары не дали развернуться драке. Адам, вынув из карманов три пачки махорки, поручил санитарам выкинуть шкурку.

До поздней ночи Адам сидел и писал. Заснул лишь под утро. В полудремоте, то засыпая, то просыпаясь, он видел кровь… кота… Ладу в розовом облаке и опять кровь.

На другой день в шестом часу вечера на вахте вдруг раздался сигнал пожарной тревоги. Поддежурный вахтёр молотком выбивал из висевшего буфера страшное предчувствие какой-то беды.

Согласно предписанию весь персонал лазарета бежал на свои места. Рутковский, как и другие врачи, прибежал на вахту, где начальник лазаретной колонны и главный врач уже отдавали распоряжения. Рутковский получил приказ с двумя фельдшерами, шестью санитарами, тремя носилками и перевязочными материалами на двух грузовиках срочно выезжать по лежневой дороге куда-то на юг. Лежневая дорога с началом железнодорожного движения потеряла свое значение. А ещё недавно эта магистраль была единственной артерией, поддерживавшей всю жизнь далёких строительных лагерей. Эта дорога состояла из полуобтёсанных брёвен, уложенных по 30 штук в ряд на деревянные шпалы, скрепленных железными скобами и деревянными штырями. Каждые 5 километров были устроены разъезды и семафоры. Тысячи автомашин в своё время двигались на юг и на север. Сейчас только изредка пробежит автомашина да дважды в день проходит пассажирский автобус.

Машины были остановлены стариком, путевым сторожем, возле ущелья Ай-Ю-Ва. Сбиваясь и задыхаясь, он указывал то на молодого человека, лежащего у его ног, то на перила левой стороны моста, целиком выломанные, то в ущелье, откуда слышались стоны и крики. Там, на глубине 10–15 метров, по левому склону, лежал пассажирский автобус, весь изуродованный о пни, через которые он кувыркался, упав с моста.

Не дожидаясь подробностей, Адам приказал на мосту развернуть перевязочный пункт. Поручив командование студенту-медику Троцкому, сам с санитарами и носилками начал спускаться вниз, к автобусу, из которого доносились редкие и глухие стоны. Шесть санитаров с трудом выломали заклинившуюся дверь и начали выгружать убитых и раненых. Уже значительно стемнело. Наверху автомашины зажгли фары, внизу работали с факелами из старых смолистых сучков. Подниматься по крутым обрывистым берегам оврага с носилками оказалось очень тяжело. Пни и старые сучья как проволочные заграждения связывали каждый шаг.

Поднявшись наверх, Адам занялся осмотром подносимых убитых и ещё живых тяжелораненых, оказывая им помощь. На одних носилках, на которых лежала уже мёртвая старая женщина, в ногах лежал раздавленный фанерный баульчик, из которого рассыпались дешевые леденцы и цветные карандаши. Адам, стоявший на коленях у носилок, сразу вскочил, ошеломлённый ужасной догадкой. А санитары носилки за носилками подносили теперь уже мёртвых и укладывали их в грузовики. Наконец, эта ужасная догадка подтвердилась.

***

Пятнадцать человек вместе с шофёром погибли. Уцелел лишь один, который лежал на мосту. У него оказался полный открытый перелом обеих костей правой голени. Во время перевязки от боли и кровопотерь он был уже без сознания.

Единственный свидетель катастрофы был срочно направлен в лазарет и помещён в хирургический корпус. Ночью, когда он пришёл в себя, на допросе он рассказал оперуполномоченному историю этой катастрофы.

Он, Рогов, шофёр, задавил ребёнка. Получил 10 лет. В лагерях уже 3 года. Всё время по пропуску работал по специальности. Понемногу занимался мелкими кражами, а иногда и более крупными хищениями (недавно он скинул в болото мешок муки). Попал в воровскую компанию. Как денежный парень, играл до одурения в карты, на высокие ставки, за последнее время шулера его обобрали и он задолжал многим видным паханам. Недавно его кредиторы проиграли его Ваське Корявому, который стал его полновластным хозяином.

На днях Васька, из ненависти к Адаму, играл с Роговым на кота Нарцисса, которого Рогов, при участии знаменитых домушников, выкрал через вынутое стекло, и которого потом всей артелью съели. Последние двое суток играли на огромные суммы. За отсутствием денег их переводили на бессмысленные по своей жестокости поступки. Васька Корявый выиграл у Рогова 10 000 рублей и потребовал за эту сумму сбросить пассажирский автобус в ущелье. Васька давно уже украл у кого-то документы автоинспектора. Имея пропуск на зону, Рогов с этим документом остановил автобус за 2 километра до моста. Сел за руль, как бы для проверки ходовых качеств автобуса и, разогнав его, сбросил с моста, в тот же момент выпрыгнув из автобуса. Но перелом ноги, попавшей между двумя брёвнами лежнёвки, решил его судьбу.

Теперь Рутковскому стало ясно, какие ягодки скидали население маленькой человеческой ячейки. Когда Адам узнал, что на другой день умерла Аграфена Ильинична, Дорогана отправили в психоколонию, а Злату взяла к себе жена начальника лазаретной колонны, тогда Адам вспомнил слова Аграфены Ильиничны:

— Этот кот — заветный хранитель счастья нашей семьи…

Вскоре Рогова и Елизарова судили и расстреляли.

1943


© «Новости украинской психиатрии», 2017
Редакция сайта: editor@psychiatry.ua
ISSN 1990–5211