НОВОСТИ УКРАИНСКОЙ ПСИХИАТРИИ
Более 1000 полнотекстовых научных публикаций
Клиническая психиатрияНаркологияПсихофармакотерапияПсихотерапияСексологияСудебная психиатрияДетская психиатрияМедицинская психология

Книги »  «Він любив Вас, люди!». Доля лікаря Казимира Дубровського: Нарис, спогади, документи, творчість »
Упорядник О. Іщук

ВСТРЕЧА НА ПЕРЕКРЁСТКЕ

* Публикуется по изданию:
«Він любив Вас, люди!». Доля лікаря Казимира Дубровського: Нарис, спогади, документи, творчість / Упорядник О. Іщук. — Сарни, 2015. — 140 с.

Громадный костёл романо-готического стиля стоит на высоком холме в центре местечка Волынцы. Старинный парк с развалинами доминиканского монастыря, примыкавший к нему, придавал ему величественный вид. Но это было не только эстетическое впечатление, которое получал человек, въезжавший в местечко. В этом гордом и надменном великолепии отражено печальное прошлое этого разорённого края. Православная церковь, выложенная из красного кирпича у подножия холма, выглядела бедной родственницей, а синагога расположенная здесь же, совершенно терялась среди нескольких сотен серых от времени построек.

На воротах одного из таких домов висела вывеска «Эпидемический пункт». Вся окрестность вокруг на много вёрст знала знаменитого пана доктора, заведующего пунктом. Доктор Рутковский сразу же после окончания был командирован с большими полномочиями на эпидемию сыпного и возвратного тифа, оспы и нового заболевания — эпидемического гриппа «испанки». Ещё затемно перед воротами пункта уже стояло несколько лошадей, запряжённых в розвальни и санки, а их хозяева, в кожухах и армяках, стояли с кнутами в руках, ожидая пробуждения доктора, толкуя о тревожных и непонятных им событиях.

Часть Витебской губернии, стиснутая между двумя новыми государственными границами, польской и латвийской, сейчас являлась ничейной, нейтральной территорией. Она жила по законам «явочного права» и контролировалась то красными, то «зелёными», то поляками.

Февральское утро капризно пробуждалось, хмурилось, обещая оттепель. Вскоре через щели в ставнях показался свет от зажжённой лампы, а затем на улицу вышел фельдшер — заспанный, рыхлый, тяжёлый, в широчайших галифе и кавалерийском полушубке. Открывая ставни, он громким, но сиплым голосом начал упрекать приезжих:

— Куда вас черти носят в такую рань? Вы же не даёте нам отдохнуть! Мы вернулись поздно ночью, отмахав верхом полсвета, а вы как волки! Небось, бульбы никто не догадался привезти.

Когда ставни были открыты, фельдшер всё ещё строго скомандовал:

— Ну, заходи!

В приёмной фельдшер опросил каждого, а затем пошёл в комнату доктора, который брился, стоя перед зеркалом.

— Адам Маркович! Приехало четверо! Трое эпидемических, енти по пути мне. А вот один случай срочный, женщина там.

— Позовите… что там случилось? — продолжая бриться, распорядился доктор.

В комнату вошёл высокий человек в ветхой шинели, с серым утомлённым лицом, в руках он держал солдатскую папаху.

— К Вашей милости, пане-товарищ доктор. Жена у меня по-первому рожает. Мается третьи сутки. Бабки уже всё перепробывали.

— А где это? — утираясь полотенцем, спросил доктор.

— Местечко Николаево на Двине.

— Сколько же это будет вёрст?

— Да восемнадцать, Ваша милость, пограничный комендант мне как бедняку дал санки и хорошую лошадь. Быстро будем там.

В трофейном английском френче и галифе, в шинели военно-медицинской академии с нагрудными клапанами, в будёновке, сшитой по фасону немецких парадных шлемов, доктор, стройный, с прекрасным цветом лица, выглядел моложе своих тридцати пяти лет. Выпив на ходу кружку молока, он вышел и сел в сани, куда фельдшер вынес чемодан с инструментами и медикаментами.

Стало уже совершенно светло, когда выехали из местечка. Значительно потеплело. На большаке отчётливо проявлялась потемневшая колея, по которой, как осмотрщики пути, деловито прохаживались грудастые, белоносые грачи.

Уже проехали около часа, когда дорога круто повернула налево. Начался подъём на довольно высокий холм. При этом на горизонте слева показался силуэт далёкого, но всё ещё величественного костёла. Справа, по белоснежному полю, были рассыпаны хутора и пролегала просёлочная дорога, пересекавшая большак. Возчик по мере приближения к границе становился всё более тревожным. Вдруг он остановил лошадь и начал всматриваться в просёлочную дорогу.

— Подводы! — с острахом выговорил он, показывая кнутом. — Разведка! Поляки!

Вскоре и доктор заметил в полукилометре цепочку подвод, примерно около двадцати упряжек. Скрыться было некуда. Единственно правильной тактикой было бы быстро проскочить место пересечения дорог и избежать встречи с этими отчаянными людьми. Когда перекрёсток дорог остался позади и ездоки уже считали себя избавленными от этой опасной встречи, со стороны просёлочной дороги раздался выстрел. Они продолжали путь, делая вид, что ничего не слышат. Но как второе предупреждение со стороны подвод было дано уже два выстрела. Доктор вышел из саней и начал сворачивать сигарету. В это время подводы выехали на шоссе, повернули в сторону местечка и остановились. Навстречу Рутковскому бежали два рослых солдата с карабинами наперевес.

— Стой, ренце до гуры! — скомандовали они доктору.

— Пошли!

Возле последних саней обоза стоял высокий, стройный, свежевыбритый, с усиками молоденький офицер, в белоснежном воротничке. Одет по моде того времени: со стеком в руке. Он курил ароматную сигарету и внимательно оглядывал Рутковского, который стоял между двух солдат. Вокруг доктора и офицера быстро образовалось кольцо таких же стройных жизнерадостных солдат, вооружённых короткими карабинами. Все их движения были быстры, но не суетливы. Легко, но тепло одетые, они передвигались быстрыми короткими шагами. Офицер взглянул на часы и, отдав какое-то распоряжение, через переводчика обратился к Рутковскому:

— Вы еврей?

— Нет, я белорус.

— Большевик?

— Нет, я беспартийный, врач, заведую в местечке Волынцах эпидемическим пунктом. Гражданский служащий.

В это время кольцо солдат расступилось, пропустив ещё одного офицера, за которым, по-видимому, был послан солдат в голову колонны. Доложив о прибытии и получив какое-то распоряжение, пришедший быстро повернулся к доктору и удивлённо полувопросительно воскликнул:

— Рутковский! Адам! Откуда? Я вижу по твоей форме, ты уже доктор!

— Здравствуй, дорогой Янек! Вот так встреча, чёрт возьми! Ян Версоцкий, собственной персоной, как Мефистофель на перекрёстке двух дорог!

— Пан поручик! Этот доктор — мой старинный друг. Мы с ним жили много лет в Петербурге, когда бежали из Польши. Я учился в Петербургском Политехникуме, а он в Медицинской Академии, — радостно и возбуждённо переводил подпоручик.

Но командир разведки взглянул на часы и отдал ему какое-то распоряжение.

Все эти действующие лица, окружённые кольцом рослых, жизнерадостных юношей, представляли собой интереснейшую сцену, которою с таким тонким вкусом скомпоновал режиссёр «случай» на перекрёстке двух дорог.

— Ты меня извини, Адам, но ты сейчас военнопленный, а я при исполнении служебных обязанностей. Пан поручик очень недоволен моим поведением, задержавшим операцию, мне, как хорошо владеющему русским языком, поручено произвести тебе допрос. Поэтому прошу отвечать на мои вопросы.

— На войне, как на войне. Прошу со мной не церемониться, — отвечал доктор, — только, если можно, дай закурить, у меня закончился весь табак.

— Откуда Вы едете и куда? — спросил подпоручик, переходя на Вы, протягивая пачку сигарет и зажжённую зажигалку.

— Спасибо! — закуривая сигарету, сказал доктор. — Мы едем из местечка Волынцы, где я живу и работаю. Это вот там, где виден костёл. Спешим в местечко Николаево на Двине к тяжело больной жене вот этого человека.

— Точно так, пан офицер! — громко подтвердил возчик доктора.

— Сколько времени тому назад Вы выехали из местечка? — спросил офицер.

— Примерно около часа тому назад. Часов у меня нет, — отвечал доктор.

— Были ли там в это время красные или другие вооружённые части? — продолжал подпоручик.

— Нет, в местечке уже пять дней никого нет. Красные отступили ещё на прошлой неделе. Даже милиция ушла с ними.

— Вы большевик?

— Нет, я беспартийный! — ответил Адам.

— Ну хорошо, подпишитесь под Вашими показаниями.

Подойдя к начальнику, который беседовал с группой солдат, подпоручик доложил результаты допроса, после чего между ними вновь начался какой-то напряжённый разговор. Махнув рукой, поручик с недовольной миной сел в сани. Обоз тронулся в путь, лишь одни сани ожидали подпоручика, который подбежал к доктору.

— Адам, ты решил? Нет? Ну, какого черта ты сидишь у этих дикарей? Поворачивай, поедем с нами. Я дам поручительство за тебя, — не унывал подпоручик. — Ну, какая же это измена? Ведь ты наш пленник и у тебя выбора нет. Адик, чёрт с тобой, балда! Давай поцелуемся! Вот тебе сигареты, там наш Варшавский адрес. Прощай! — с этими словами Ян Версоцкий бросился в сани на сено, и скоро упряжка скрылась на спуске за холмом.

Необычно выглядело местечко Николаево. Все дома, стоявшие на берегу Двины, были защищены брёвнами, поставленными стоймя. Войсковые и официальные учреждения, а также дома богатых евреев-торговцев были дополнительно укрыты мешками с песком и фашинами.

В переулке, куда свернул возчик, перед маленькой хаткой, так же защищённой стояками, собралась небольшая группа плачущих женщин.

— Неяк Малаша памерла, — сиплым голосом, но с какой-то торжественной грустью произнёс возчик, крестясь и слезая с саней.

Женщины, молча, расступились. Хозяин разнуздал лошадь, накрыл её тканым покрывалом, бросил ей охапку сена и только тогда снял папаху. Ещё раз перекрестившись, пошел вместе с доктором в дом.

В избе, на лавках вдоль стен, сидели в торжественном молчании старые женщины. Роженица была ещё жива. В руках, сложенных на груди, она держала тоненькую свечу.

Пока доктор мыл руки горячей водой, бабка-повитуха подала ему чистый ручник и хриплым мужским голосом докладывала:

— Уже два дня отмаялась, на третий пошло. Ещё затемно были сильные схватки, а вот на рассвете она вскрикнула в последний раз и успокоилась. Видим, белеть начала, в сон её потянуло. Ну мы ей в руки громницу зажгли.

— Саша, кончаюсь, прости, — едва слышно произнесла роженица — молитву.

Доктор через дряблую брюшную стенку ясно прощупал пятку и пальчики детской ножки. Сомнений не могло быть, произошёл разрыв стенки матки. Много часов идёт внутреннее кровотечение. Необходимо срочное переливание крови, физиологический раствор, а затем сложная хирургическая операция.

Рутковский распорядился кипятить воду, достать лампы, а сам с хозяином поехал в штаб воинской части, но полковой лазарет и врачи ожидались лишь на рассвете.

Когда они вернулись к больной, роженица скончалась. Обратно отвозил доктора уже другой человек на едва живой истощённой лошади, запряжённой в огромные розвальни. Доктор поднял воротник шинели, лёг на сено и сразу уснул. Прошло, вероятно, много времени, когда возчик растолкал доктора.

— Стреляют, хай их пранца! Разведка! Наверное, поляки. Латыши — спокойный народ, в разведку из-за Двины не ходят. Гляди, доктор, приказывают заворачивать до них, каб их холера! Зараз заберут в подводы.

Действительно, по направлению к Двине, в сторону ближайшего хутора, тянулся огромный обоз, лошадей в сорок, запряжённых в тяжело гружённые сани. Обоз конвоировал небольшой отряд, солдат человек шестьдесят. Когда доктор подъехал к хутору, две передние подводы уже въехали во двор, а остальные, гружённые сахаром, мукой, крупой, одеялами, бельём, галантереей и вёдрами, остались снаружи. Подводчики, слегка ослабив подпруги, кормили лошадей сеном из ближайшего стога и подносили воду из расположенного здесь же ставка. Это был тот же самый отряд польских разведчиков, с которым утром доктор встретился на перекрестке. Солдаты расставляли караулы и охранения. Все их движения были по-прежнему быстрыми, чёткими, но в них отсутствовала жизнерадостность и чувствовалась подавленная раздражённость.

Едва Рутковский успел выйти из саней, как из калитки выбежал сержант, схватил из саней чемодан с инструментами и на ходу приказал доктору:

— Иди за мной!

В хате его встретил взволнованный, бледный подпоручик, который официальным тоном приказал:

— Под Вашу личную ответственность приказываю немедленно приступить к оказанию помощи тяжело раненному.

— Где раненый? — спросил доктор.

— Пан поручик лежит в санях, во дворе, — взволновано продолжал офицер.

— Распорядитесь осторожно принести его сюда! — уверенным тоном ответил Рутковский.

— Освободите стол, — обратился он к солдатам, показывая жестами, что нужно сделать, — выдвигайте стол на середину.

— Хозяйка! Немедленно вскипятить воды! В это время четверо солдат бережно внесли раненного, плотно закутанного в кожухи. По указанию Рутковского его положили на большой стол.

Все распоряжения делались быстро в молчаливом напряжении.Хозяйка молча плакала, передвигая в печи чугуны. Только кошка, сидевшая на лавке и умывавшая мордочку, вносила какое-то спокойствие в эту трагическую картину.

— Когда был ранен офицер? — спросил доктор, моя руки в миске с горячей водой.

— Несчастье произошло около двух часов тому назад, — отвечал подпоручик со слезами в голосе.

— Мне нужно два помощника, — потребовал доктор.

— Стасек! Антек! Будете помогать доктору! — крикнул подпоручик. Из группы солдат, стоявших полукольцом возле стола, вышли двое, передали карабины товарищам и вопросительно смотрели на доктора. Подготовив руки, доктор распорядился осторожно, по слоям, раздеть раненого.

Когда распахнули кожухи, открылось лицо мраморной бледности. Плотно сжатые губы имели несколько высокомерное выражение. Глаза были полузакрыты, но веки, казалось, ещё вздрагивают. Ещё несколько часов тому назад этот красивый юноша был полон жизни, а сейчас, пытаясь определить дыхание и пульс, Рутковский, по-видимому, принимал желаемое за фактическое.

Как только расстегнули мундир и разрезали толстый шерстяной свитер и бельё, было сделано подкожное впрыскивание и введён физиологический раствор. Только при самом внимательном осмотре, слева от края грудины, удалось заметить едва приметное входное пулевое отверстие.

По приказу доктора солдаты осторожно положили раненого на правый бок. Со стороны спины бельё, свитер, мундир и шерсть кожухов были пропитаны свернувшейся тёмной кровью.

— Дать чистых полотенец! — распорядился доктор хозяйке.

Испуганная и растерянная, она не сразу поняла, что от неё требуют, но придя в себя, она подала большой ручник. В это время вбежал сержант с большой охапкой трофейного белья, простыней, одеял. Когда спину раненого обмыли, оказалось, что у него имеется под левой лопаткой выходное отверстие величиной с ладонь. Это был след разорвавшейся пули. Доктор приказал снять раненого со стола, убрать окровавленные одежды, постлать одеяло и чистые простыни. Когда солдаты бережно сняли раненого со стола, из выходной раны, напоминавшей дупло, на пол вывалился большой кусок лёгкого. Кошка прыгнула со скамьи и поволокла упавшее лёгкое. Близь стоявший солдат с проклятием размозжил ей голову прикладом.

Всё стало ясно: ранение командира смертельное. Пан поручик умер от массивных разрушений жизненно важных органов и почти полной потери крови.

Доктор наложил повязку. Раненного завернули в простыни и одеяла, сухие шубы.

— Наша помощь бесполезна. Офицер мёртв! — Отвернувшись к окну, сказал доктор с искренним сожалением.

— Предатель! Его следует сейчас же расстрелять, — услышал Рутковский позади себя озлобленные голоса. Значит, его считают виновником гибели командира. Наступила напряжённая тишина. Это было страшной минутой. Доктор представил себе, как его сейчас ударят прикладом по голове, он весь внутренне сжался. Но в это время раздался резкий голос офицера:

— Вынести пана поручика в сани, укрыть шубами. Сержант, подготовить обоз к походу. Всем выйти к обозу! Доктору остаться!

— Ну, — начал подпоручик, — как Вы объясните, что сведения, которые Вы нам дали, были ложные. Несмотря на все принятые меры предосторожности, мы попали в окружение. Нас впустили в местечко, а затем нам отрезали отступление. Больше часа длился бой. Большевиков оказалось очень мало, всего один разведывательный отряд. Но они занимали прекрасные позиции в домах и на чердаках. В конце концов, остатки красной разведки бежали, а мы потеряли дорогого друга и командира. Правда, мы устроили ему достойную тризну и распотрошили всё местечко.

— Но и, — поручик перешёл на задушевный тон, — солдаты сейчас озлоблены этой трагической неудачей. Их даже трудно удержать в подчиненье. Адик, во имя нашей прежней дружбы, послушай меня. У тебя только одна возможность. Как пленный, ты поедешь с нами, а там я гарантирую тебе свободу, гражданство. Моя сестра, Анеля, так часто вспоминает Петербург, и… и тебя, конечно. Она ещё не замужем. А иначе я ничего не могу тебе сделать. Ты же видел их настроение и, наверное, понял их разговорчики, которые они и не скрывают. Ведь кошку достаточно было пнуть ногой… В конце концов, ми применим силу, свяжем тебя, черт возьми! Ты аристократ духа, настоящий интеллигент, и вдруг с этим хамьём. Они всё равно тебе не будут доверять, и, рано или поздно, постараются с тобой разделаться.

— Нет, Янек, не уговаривай меня. У меня своя дорога в жизни. Я не виновен в случившимся. Если ты так высоко ценишь нашу прежнюю дружбу, то ты должен поверить мне. Отпусти меня, — произнёс Адам почти шёпотом, — если это в твоих силах!

В это время в хату вбежал сержант и доложил:

— Обоз к походу готов.

— Давайте команду — в путь. Подводу доктора в обоз. Мои сани пусть ждут. Я догоню. Подпоручик подошёл к окну и напряжённо глядел в сторону обоза. Увидев, что колонна с обозом двинулась в нужном порядке, он стал спокойнее и, повернувшись к Адаму, протянул ему руку:

— Ну, чёрт с тобой, ты меня подвергаешь большому риску. Прощай. Останешься на хуторе некоторое время, а то тебя подстрелят. А ты, хозяйка, распорядись, чтобы доктора отвезли в местечко! Ну, прощай, Адик! Поцелуемся.

— Прощай, Янек!… Передай Анеле…

Серо-голубые предвесенние сумерки уже покрывали даль, холмы, дорогу и мелкие кустарники, когда доктор, наконец, добрался до местечка. Едва он подъехал к зданию почты, как красноармейский пикет задержал его. Фурману и доктору предложили войти в здание, где расположилась канцелярия особого отдела. После обыска допрос начали с фурмана, а доктора поместили в одну из комнат. Рутковский хотел закурить, но вспомнил, что махорка уже кончилась, а сигареты, которые подарил подпоручик, вместе с варшавским адресом забрали при обыске, как вещественное доказательство недозволенного общения с неприятелем.

Сидя задумчиво у окна, голодный, усталый от напряжённых переживаний дня, Рутковский, наблюдая как голодные обывательские козы, чёрные, бородатые, напоминавшие чертей, изгнанных из ада за ненадобностью, вытаскивали сено из саней возчика.

Поднявшийся ветерок крутил в воздухе пух и перья, выпущенные из перины и подушек в честь бога войны.

1920


© «Новости украинской психиатрии», 2017
Редакция сайта: editor@psychiatry.ua
ISSN 1990–5211